Он потянул из ножен меч — и тот вышел с тонким и сухим звуком. Людовик сжимал в руке оружие и не мог оторвать взгляда от лица женщины, которую любил и ненавидел. Любил всем сердцем и ненавидел лютой ненавистью. Если бы он знал наверняка, что его подозрения верны, он бы, не задумываясь, пронзил бы мечом ее тело, и уже через мгновение кровь волнами стала бы наплывать на шелк ее полупрозрачных покрывал, а сама она, в корчах, металась бы на этой постели, пригвожденная к дереву.

Но уверенности не было — страшно было даже признаться себе в ее измене… И он выбрал другой путь — покинуть ставшее ненавистным ему княжество.

— Отвоюем Эдессу и спасем Антиохию — обезопасим на десятилетия Иерусалим, — все еще пораженный изменением планов короля Франции, повторил Раймунд.

Но только части баронов позиция Людовика Седьмого показалась самодурством. Стоя с мечом в руках у постели спящей Алиеноры, он оставил жизнь супруге. Но вынес приговор Антиохии.

Переодевшись после скачки, Людовик призвал к себе первых своих баронов — графов Жоффруа Анжуйского, Тьерри Фландрского, Анри Шампанского, Аршамбо Бурбонского. Был тут и великий сенешаль тамплиеров Эврар де Бар. Забыл он пригласить только аквитанцев — вассалов своей супруги Алиеноры.

— Сеньоры, я хотел до военного совета обсудить с вами изменения в плане военных действий. Наши силы были значительно подточены труднейшим переходом. Половина выживших оставлена в Анталии. Средств у нас тоже поубавилось. Еще в Европе я ополовинил казну, посылая за деньгами к Сугерию. Немало я занял и у наших братьев-тамплиеров, — Король признательно поклонился сенешалю. — Да и вы тоже поиздержались, сеньоры. Битвы с турками на территории Алеппо и осада крепостей Нуреддина сулят еще большие потери — и людские, и денежные. Сдюжим ли мы их?

Бароны внимательно следили за ходом мысли своего государя, пока еще не подозревая, куда он клонит.

— Я предлагаю покинуть Антиохию и идти в Иерусалим. Там мы соединимся с Конрадом Гогенштауфеном, который на пути к Святому граду, и выберем первую цель для нападения. Может быть, это будет египетский Каир? Он и пополнит нашу казну. Есть и другие города сарацинов. А позже мы вернем христианскому миру графство Эдесское.

Людовику пришлось собрать все коварство в своем сердце, чтобы сделать этот шаг. Бароны переглянулись: а их молодой король оказался не промах. В любую минуту Людовик, ревностный христианин и враг магометанства, готов был отказаться от своего вероломного по отношению ко всему крестовому походу плана, но картина, представшая в загородном дворце, укрепляла его в решении бросить Антиохию — и бросить как можно скорее. Как наваждение, как проклятие.

С одобрением встретили бароны новый план своего короля. Жоффруа Анжуйский, прозванный Красивым, мрачно усмехнулся:

— Не устану повторять: я давно горю желанием как можно скорее преклонить колени у Гроба Господа нашего и помолиться на могиле моего благородного отца Фулька. А заодно познакомиться со сводным братом — юным Балдуином. Что за птица?

Кажется, Людовик выразил общую мысль. Никому не хотелось лезть из огня да в полымя.

И теперь, перед франками, на военном совете, Раймунд Антиохийский чувствовал себя преданным, как и предано было дело всего христианского мира на Востоке.

— Что вы говорите, ваше величество? — вставая со своего кресла, грозно спросила Алиенора. — Мой благородный Людовик?

Все взгляды были прикованы к королеве. Каждый знал, что ее роль в королевстве велика, но сейчас она намеревалась заслонить своего короля. Поставить его на место. Воззвать к его разуму, а если не получится, то унизить.

— Все уже решено, ваше величество, — ответил Людовик.

— Что значит, решено? — она метнула на мужа гневный взгляд. — Решено было отнять у Нуреддина Эдессу! Решено было оградить Антиохию от нового удара! Вот что было решено еще в Европе! Во Франции! И к этому призывали нас папа римский и Бернар Клервосский!

Аквитанцы хмурились и недоумевали — по лицам северных баронов было видно, что они приготовились к подобному решению короля заранее. Но почему не предупредили их? Впрочем, ответ был прост. Потому что не захотели поставить в известность королеву, их южанку-Алиенору, и ее дядюшку аквитанца Раймунда Антиохийского. Этот великолепный сюрприз был предназначен Людовиком для любимой жены и многоуважаемого свояка.

— Мы идем в Иерусалим, — твердо сказал Людовик. — Это мое последнее слово — слово вашего короля и сюзерена, — он обвел взглядом всех собравшихся в этой зале баронов. — Мы выполним священный обет и преклоним колена перед Гробом Господа нашего. И только потом решим, когда и с кем нам воевать.

Бароны горячо шептались. Но Алиенора и тут поразила всех мужчин разом.

— Я не пойду с тобой в Иерусалим и не пущу своих вассалов с тобой! — громко, чтобы слышали все, сказала она. — Они останутся со мной — защищать Антиохию! Слышишь, Людовик, они останутся здесь!

Это был скандал — ситуация была подобна предвестию грозы, когда меркнет небо и от подступающей тишины сжимается сердце. Даже первые бароны королевства, не говоря об антиохийцах, не решались встрять между мужем и женой. Как стратеги, Раймунд и Алиенора были правы, но на стороне короля была иная правда — государя. Каждый из северных и южных феодалов давал клятву верности своему сюзерену, а потому должен был идти за Людовиком Седьмым хоть на край света.

— У вас нет права так поступать, ваше величество, — побледнев, проговорил оскорбленный на глазах у всех Людовик. Только губы выдавали его — они дрожали от гнева. — Я ваш король и ваш законный супруг. И ваши вассалы, пока мы в браке, являются моими вассалами. И мне распоряжаться, куда им идти — в Эдессу или в Иерусалим. И мне указывать, куда идти вам. А если вы не пожелаете идти добром, ваше величество, то по праву церковному и людскому я силой возьму вас и повезу за собой! Помните это! И берегитесь, если попытаетесь ослушаться меня!

Алиенора огляделась — ее аквитанцы опускали один за другим глаза. Тем самым они признавали власть короля над собой, а не королевы. И потом, это Людовик, а вовсе не она предлагал им на время спрятать мечи в ножны и скромными паломниками пуститься к городу Господа. Одним словом, идти не на смерть, а продолжать «переводить дух».

Уже через четверть часа, в королевских покоях, Алиенора готова была броситься на мужа, как львица.

— Ты что творишь, Людовик? — спросила она. — Что ты творишь?!

Но он только пожал плечами:

— Вы хотели опозорить меня, ваше величество, но опозорили себя. И своего дядю Раймунда, так страстно отстаивая его правоту.

— Ах, вот оно что, — отступила королева. — Уж не ревность ли причиной твоему безумству и глупости?

— Будьте осторожнее в словах, — предупредил он ее.

— Нет уж! — воскликнула она. — Я буду называть вещи своими именами! И если вы глупец, то я вас и назову глупцом!

— Берегитесь, Алиенора! — он шагнул к ней.

— А что вы мне сделаете, государь, убьете меня? Но я не простая безземельная принцесса, десятая дочь своего отца, которую вы были бы способны тиранить или упечь в случае надобности в монастырь! Мои владения больше ваших и в десятки раз богаче! И я сделала одолжение, выйдя за вас замуж!

Конечно, ради красного словца была брошена эта фраза — и все же она вышла похлеще иной пощечины!

— Что вы сказали?! — лицо короля исказилось гневом. — Одолжение?! — Сопя, он погрозил ей пальцем. — Запомните, Алиенора, в случае преступления с вашей стороны я властен судить вас, как ваш законный супруг!

— Законный супруг? — усмехнулась она. — Надо еще проверить ваши супружеские права, Людовик…

— Что вы хотите этим сказать? — не сразу спросил он.

— Только то, что мы с вами находимся в близком родстве, и, если разобраться толком, наш брак может быть и недействителен. Вот о каких правах я говорю. Нас женили детьми: меня — чтобы укрепить Аквитанию королевской властью, вас — чтобы раздвинуть границы скромного государства Капетингов. Но теперь мы повзрослели и можем серьезно рассмотреть этот вопрос. А в качестве третейского судьи выбрать папу римского Евгения Третьего. Он, думается мне, не откажет нам в этой просьбе. По крайней мере — мне!