Поиск
III
Клонит пряхе сон ресницы
и — опять баран ей снится:
хитро кручены рога,
морда глупая строга.
Только стал теперь он франтом —
нэпачом и спекулянтом:
ловко сшит по моде фрак,
на ботинках блещет лак.
Он идет к ней шагом скорым,
хочет в бок боднуть пробором,
блеет:
«Будешь ты, карга,
мериноса в гнев ввергать?!
Всё равно вас доконаю,
слабость вашу твердо знаю:
ведь на каждом
на шагу
вас преследует прогул!
Тот запьет,
а тот закурит,
тот в окно глаза прищурит.
Смотришь —
каждый полчаса
языки —
не шерсть — чесал!
Если б так ходили, тычась,
все двенадцать ваши тысяч —
в день ушло бы,
мне видней, —
тысяча рабочих дней.
Со статистикой не спорьте,
дело здесь совсем не в черте!
Я ж
нисколько не боюсь
ваших жалоб в профсоюз!»
Пряха встала ранним-рано
и расчет того барана,
что глумился по ночам,
рассказала всем ткачам.
Стонут фабрики от гула:
ни отлучек,
ни прогула,
все мгновенья на счету, —
производство же в цвету.
Шаг там звонкий слышен чей-то?
Это наша комячейка;
аккуратности мерило
секретарь ее Кириллов!
Без заморских компаньонов
сберегут они тканьё нам:
коли что не так течет —
кличь
правленье на отчет.
Глядь —
товар, как из Парижа,
а расценка — даже ниже!
IV
Только этот сон забылся —
пряхе
в третий раз приснился,
ставши толстым, как гора,
мериносовый баран.
Так пристав к ней, хуже клея,
он
теперь
иначе блеял.
Кинув кроткий взгляд окрест,
он жалел суконный трест:
«Ах-ах-ах, какая жалость,
хвост и сердце задрожало!
То ли дело было встарь!
Весь погибнул инвентарь!
Все машины в беспорядке,
на стальных частях заплатки,
ворсовальных шишек нет,
паутина на стене!
А жилища для рабочих!
Где ж уютный уголочек?
Где рояль?
И где диван?
Даже — нет отдельных ванн!!
То ли дело заграница…
ткач —
в футляре там хранится.
(Если ж полон весь футляр —
на поддержку есть петля!)
Ах-ах-ах, какая жалость,
хвост и сердце задрожало!
Без меня хотели… Пусть.
Ай-ай-ай, какая грусть!»
Тут ткачиха
не стерпела,
гневом праведным вскипела,
и,
безудержно строга, —
хвать барана за рога:
«Утоплю в поганой миске,
перевертень меньшевистский!
Предо мною ты не лей
ядовитый свой елей!
Встречу я тебя по чину!..»
Вдруг —
бараний голос смолк —
зарычало из овчины
и на пряху прыгнул волк!
Закричала в страхе пряха:
«Провались, исчезни прахом!»
Да рукой —
к веретену,
вдоль его перетянув.
И проснулась в мелкой дрожи
от проклятой этой рожи.
— Без гримасы — кто ж привык
видеть лик твой, меньшевик?!
Даже самый небрезгливый,
слыша голос твой слезливый,
от твоих слюнявых брызг
вздрогнет вдруг и крикнет: «Брысь»!
V
Но, оправившись от страха,
наша правильная пряха
не трепала языком —
побежала в фабзавком.
Рассказав свой сон зловещий,
что ей блеял глас овечий,
предложила рассмотреть —
как ей быть со снами впредь?
— Ты, должно быть, обалдела.
Я со снами не знаком!
Это дело женотдела!—
отвечает ей завком.
В женотделе —
смех до колик:
«Вот привиделся соколик!»
Но, когда замолкнул смех,
забрало раздумье всех.
— Ведь кой-где, и вправду, речи
схожи на́ голос овечий;
ведь кой-кто
и впрямь шипит
про ухудшившийся быт! —
Секретарь, товарищ Гаша,
говорит:
«Задача наша —
чем правленье обвинять —
осмотреть наш комбинат!
Со своей администрацьей
нам не дело задираться;
если есть в делах нелад,
скажет нам про то — доклад.
Это раньше:
взятки-гладки,
на запрос кричали: «Цыть!»
А теперь не те порядки,
есть кого порасспросить!
Без уверток,
без обманов
разъяснит нам всё Туманов.
У нас директор, кажется, —
свой брат рабочий — Кашинцев.
Заглянув сперва к соседям,
все мы фабрики объедем,
разузнавши без вреда
все условия труда.
Вспомним также, между прочим,
как допрежь жилось рабочим,
чем купецкий капитал
укрывал нас и питал?
Каждый,
на хозяев крысясь,
облегченья тщетно ждал:
всех давил квартирный кризис
и культурная нужда!
Что ж теперь?
Всё так же ль тесно?
Так же ль жмется повсеместно
ткач в расхлябанный барак,
где в дыру глядит дыра?»
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: