– Ты и его знаешь? Бурная же у тебя была молодость…

– Дурак. Детство было короткое. О! Заметил. Привет! – сказала она одними губами и помахала рукой.

На другом конце зала Волк поднял руку и махнул ей в ответ.

– Слушай, а может, горбатого попросим? – сказал Антон. – Он, кажется, мужик бывалый. Пусть сходит, изобразит негодование но поводу потерянных денег.

Соня выскочила и побежала за Волком. Через полчаса они вместе сели в машину.

– Так в чем загвоздка, ребятки? – спросил он резко.

– Ты не волнуйся, Волк. За телефон мы заплатим завтра же, – погладила его по плечу Соня. – Поедем поближе к дому, – попросила она.

Остановив машину достаточно далеко от дома, но так, чтобы был виден Сонин подъезд, Антон объяснил Волку ситуацию. Волк задумался.

– Сколько ты хочешь? – осторожно спросила Соня.

– Половину.

Соня с Антоном отчаянно переглянулись. Возражать было бесполезно. Волк не из тех, кто ведет переговоры. С ним или «да», или – никак. Антон прищурился и улыбнулся Соне. «Действительно, – подумала она. – Это мы потом еще посмотрим!»

В этот момент у подъезда затормозила черная «вольво». Если бы Антон хотя бы раз взглянул в сторону подъезда, ему бы сделалось дурно. Он узнал бы знакомую машину, он сказал бы Соне: все, дорогуша, кина не будет. Но он не смотрел в сторону подъезда. Он смотрел прямо перед собой и думал о том, как потом быть с Волком и насколько он может оказаться опасен…

А Волк внимательно наблюдал, как из машины вышел мужчина и, бросив что-то на ходу водителю, направился к подъезду. Волк прикрыл глаза, ему стало не по себе. Проклятые припадки участились в последнее время. Нужно немедленно расслабиться и ни о чем не думать, так его научил один дружок-эпилептик. Иногда это помогало. Не думать, ни о чем не думать…

– Эй, ты чего? – потянулся к нему Антон.

– Не тронь его, у него бывает, – стукнула его по руке Соня и тихо добавила: – С головой что-то…

Не думать… Ни о чем не думать… И он ни о чем не думал. Что-то всплывало в памяти с самого дна, Энск, дом, отец, сестра, поезд, кружилось, снова проваливалось в бездну забвения, рассыпалось фейерверком противоречивых чувств… Он справился с приступом быстро, за минуту.

– Ты в порядке?

– Да.

– Пойдешь? – с надеждой спросила Соня.

– Нет. – Волк вышел из машины, захлопнул дверь, а потом нагнулся к открытому окошку. – И вам, ребятки, не советую.

Волк пошел прочь, а Соня разрыдалась.

– Чего ревешь, дура? Мы с тобой еще что-нибудь придумаем! Может, по-настоящему в Турцию махнем?

Но Соня не успокаивалась.

– Надо же, все как по маслу шло! Откуда же взялся этот мудак? С неба, что ли, свалился? Ну дает матушка! Чтоб она провалилась!

На похороны бабушки Дара приехать не смогла. У нее была высокая температура, и, хотя она рвалась поехать, Сергей удержал се дома. Он позвонил Марку и объяснил ситуацию. «Хорошо, – сказал тот. – Ты правильно сделал, что не пустил ее. Приедет на девять дней, когда поправится».

У Дары болело горло. Температура держалась четыре дня. Сергею приходилось готовить, бегать за Катькой, делать покупки. Может быть поэтому он все время нервничал, в голосе сквозило раздражение. «Бедный, – думала Дара. – У него докторская на носу, а тут я со своими болячками». В конце концов она потихонечку стряхнула градусник, и температура мгновенно упала с тридцати восьми до тридцати шести с половиной.

– Сегодня можешь за меня не беспокоиться, – весело улыбнулась она мужу.

Сергей облегченно вздохнул, чмокнул ее в щеку, и, не заметив, что она по-прежнему пышет жаром, убежал на работу. Дара позвонила Регине:

– Ма, ты не могла бы взять к себе Катьку на недельку.

Конечно же, Регина могла бы. С радостью. Значит, Даша собиралась в Энск, а следовательно, будет рядом с отцом. А значит, ему придется делить свое время между этой дрянью и Дашей. Капа, побывавшая на кладбище, в ужасе позвонила Регине:

– Сестренка! Я ничего не понимаю! Что там у вас происходит?

– Мы развелись, Капа.

– Боже мой, Боже мой, – запричитала Капа. – Ты бы видела эту потаскуху. Она так жалась к нему во время похорон, словно явилась на вечеринку. Отвратительная тварь!

Пусть, пусть Даша поедет к отцу. Пусть он вспомнит. Не может он, глядя на нее, не вспомнить, кому обязан воспитанием дочери. Он будет смотреть на Дашу и вспоминать Регину. Смотреть и вспоминать.

– Дашенька, я сейчас заеду.

Регина приехала и уставилась на Дашу.

– Да ты больная совсем!

– Ма, я тебя умоляю. Какая разница, где валяться: здесь или в поезде.

Рина снова вспомнила о том, что Даша едет в Энск, и согласилась.

– Действительно…

Может быть, и лучше, если она приедет к отцу больная. Ему придется с ней повозиться.

Дара, приготовившаяся к борьбе за свой отъезд, бросила на ма удивленный взгляд.

– Я уже заказала билет по телефону, сейчас должны привезти.

– А как же Сергей?

– Я оставлю ему записку. А из Энска позвоню.

В поезде Дара никак не могла заснуть. Таблетки совсем не помогали, горло горело, болела голова. К вечеру она забылась в полусне, и снова ей пригрезился танец с незнакомцем. Она изо всех сил вглядывалась в его лицо, но видела только – туман, туман… Головоломка, шарада. Кто ты? Смеется. Кто же ты? Бред с привкусом аспирина. Но почему-то Даре хочется узнать во что бы то ни стало… Ей хорошо и покойно в этом танце. Сердцу так сладко. Кто ты? Может быть, Сергей? Смеется. Нет, с ним так не бывает… Кто же ты? Ритм музыки переходит в дробный стук колес. Раст-ро-га-на… играй, играй… не тронный зал… в отместку – смех… звонок трамвайный… сто зеркал… браслетов клекот гасит мех. Рука… в полете… воздух гнет… смыкая пальцы в чашу сна… Устами детства… сладкий мед… и вкус… и легкость… и – узнать… О, сладострастье – из окна… и только рта стократный стон… не плачь… играй… я сот-ка-на… я – детство… я – рука… я – звон трамвайный… сто зеркал… браслетов клекот гасит мех… Дрожанье губ… и воздух – ал… и вдох – без выдоха… И – смех… О Господи, бесподобное видение, кто бы ты ни был, я согласна спать вечно!

Когда проводница подошла к Даре, чтобы разбудить перед Энском, она секунду помедлила. На раскрасневшемся от температуры Дашином лице было такое дивное выражение безмятежности…

– Папа?

– О! Кто к нам приехал! Ты же болеешь!

– По-моему, болеешь ты! – Дара потянулась к бутылке, стоящей на столе, но отец перехватил ее руку.

– Моя мать умерла, – напомнил он.

– Но это же не повод так…

– А что тогда повод?

– Ничего не повод, – буркнула Дара.

Она давно не видела отца в таком состоянии. Язык заплетается, рубашка измята, глаза мутные. Бутылка была только-только начата.

– Помянешь бабушку?

Дара с тоской подумала о том, что, если откажется, он выпьет все сам. А затем – о том, что она вот уже пять дней глушит антибиотики. Какой там…

– Давай, – пусть все катится к чертям, когда тебе после таких снов подсовывают такую дрянную реальность. – Где Оля?

– О-ля? – пьяно захихикал отец. – А тебе она зачем? Тебе Оля совсем ни к чему.

– А тебе? – Дара смотрела в упор.

– О! Это длинный разговор, дочка. – Он поднес свой стакан к ее стакану. – Давай выпьем сначала.

Дара пила и морщилась, отец развеселился. Он взял ее руку, поцеловал.

– До чего же я люблю тебя.

– До чего же я не люблю, когда ты столько пьешь!

– Но ведь у меня горе.

– Да-а-а? – протянула Дара.

– Да, – удивленно сказал Марк. – У меня мать умерла. – А потом прибавил, глубоко задумавшись: – У меня все умерли.

– Я-то пока еще жива.

Даре стало безумно его жаль. Его и себя тоже. У нее, в конце концов, тоже все умерли. Кстати, почему он говорит во множественном числе? Мысли Дары стали путаться от выпитого. Может, брат тоже умер? Это он имеет в виду? Нужно спросить, нужно спросить, может быть, именно сейчас подходящий момент. Только чуть-чуть еще набраться храбрости.