Дара села на подоконник. У нее еще было море времени до вылета. Она с грустью посмотрела в окно. Смоленка обычно зацветала к середине лета, становилась грязной противной речушкой, но сейчас, в самом начале лета, она еще выглядела чистым веселым ручьем. Над ней кружили чайки. Разрезая их ряды, гордо реяли вороны. Черные и белые птицы перемешивались. Дара задернула занавеску…

Она смотрела из окна так долго, что Волк, облокотившийся на парапет, подумал было, что она его заметила, и надвинул шляпу на глаза. По его лицу гуляла идиотская улыбка. Редкие прохожие смотрели на него с удивлением, и чайки тоже как будто косились подозрительно.

Ему с первого взгляда понравилась Майка. С самого первого их знакомства, когда она смело и отчаянно пыталась пить с ним водку. Именно она назвала имя, которое он носил в своей душе вот уже сотни тысяч лет, и именно тогда Волк понял, что любит эту девочку с первой минуты как собственную дочь.

Он всегда боялся, что при встрече с сестрой не сможет справиться с волнением. А это чревато приступами, белыми всполохами, провалами в глубокие подвалы сознания. Но теперь, когда Майка назвала ее имя, он вдруг почувствовал необыкновенный покой. Сладкий, умиротворяющий покой.

Разыскать фирму не составило никакого труда. В справочной телефонной службе ему выдали и адрес, и аж три номера телефона. Он боялся этой встречи, очень боялся, но медлить больше не хотел. Вечером вспомнил всю свою жизнь: час за часом, минута за минутой. Все свои сны безумные, все свои надежды, на маленькую девочку возложенные. Никак ему было без Даши – совсем никак.

Утром Волк проснулся раньше будильника, умылся, побрился, что делал крайне редко, и отправился по указанному адресу…

«Ты, Дашка, тоже будешь такой же красивой, когда вырастешь. Только жить будешь со мной, на земле. Почему я так уверен? Да потому что на небе уже все места заняты. Правда, правда! Видишь, снег идет? Это мамины перышки летят. Да не хватай ты их руками, дуреха. Тают, правильно… Они ведь, пока летят, в снежинки превращаются. А сначала – были перышки. Ложись-ка ты лучше спать. Мама накроет тебя своим крылом белым, тут и сон придет. Не-на-гля-я-я-я-дна-я.

Теперь ты выросла. Интересно, стала ты такой же, как мама? Интересно, кто-нибудь тебя любит? Конечно, любит. Ты ведь у меня такая… самая-самая. Но никто тебя так не любит, как я. Никому ты так, как мне, не нужна. Ненаглядная.

Что с того, что я не видел тебя вот уже скоро век? Разве ты изменилась, моя хорошая? Разве люди меняются? Нет, ты все та же беспомощная девочка, которую некому больше любить, кроме меня. Ненаглядная».

Нева несла свои темные воды как-то уж очень сонно. Некуда ей было спешить. А его сердце подпрыгивало всякий раз, когда у подъезда тормозила очередная машина. Из машин выходили женщины. Разные – красивые и некрасивые, худые и толстые, смешные и жалкие, молодые и старые. Но не было ни одной, похожей на Дашу… Он уже занервничал, испугался. А вдруг… он ошибся, и она проскочила мимо.

Красная машина развернулась боком к нему, замерла. За рулем сидела женщина. Наклонившись, возилась с ключами. Черт возьми! Поднимешь ты наконец голову?! Нет. Женщина повернулась к нему спиной и стала подниматься по ступенькам. Он смотрел ей в спину, уже предчувствуя, но все еще не смея поверить… Это она. Это может быть только она. «Дарья Марковна», – окликнула ее подбежавшая девушка.

И там, стоя на самой верхней ступеньке лестницы, как на пьедестале, в сиянии солнечных лучей, она обернулась, и перед тем, как зажмуриться от слепящего света, он успел мысленно снять отпечаток с ее лица и сравнить с тем, что носил в себе уже многие годы, – материнским. Ради этой драгоценной минуты стоило жить. Отпечатки были идентичны…

– Да, Зоя…

Слова зазвенели серебряным колокольчиком и звонко разлетелись вдребезги, как рассыпавшиеся по полу монетки разбегаются в разные стороны, подпрыгивая.

Волк уже шел по набережной, куда-то навстречу сошедшему с ума питерскому солнцу, делающему сегодня всех одинаково слепыми. Шел и щурился от яркого света. Он нес в себе слезы. И боялся пролить их на пыльный асфальт.

Волк вернулся домой и замер на пороге. Комната, в которой он прожил столько лет, изменилась до неузнаваемости. Старые потертые обои и там, и здесь клоками свисали со стен, потолок стал серо-желтым, пропитавшись табачным дымом, смятая постель, наспех покрытая серым солдатским одеялом, завершала картину. Отвратительная берлога! Надо бы привести ее в порядок.

Но заняться этим ему теперь было некогда. Он взял отпуск на работе за свой счет и каждое утро в одно и то же время приходил на набережную. Через неделю он уже знал наизусть все ее привычки: как поправляет непослушный локон, как машет знакомым рукой… На пальце поблескивает тонкое обручальное колечко… Значит, она замужем. Хорошо бы посмотреть на того счастливца, который проводит с ней вечера. Однажды Волк поймал машину и отправился за Дашей. Так он отыскал ее дом. Несколько дней дежурства – и она наконец появилась перед окном.

Волк чувствовал себя необыкновенно счастливым. Жизнь его, зыбкая и беспросветная, обрела и опору, и смысл. Ощущение было новое и приятное. Оставалось только сделать последний шаг – выбросить наконец газету, которой он каждый раз прикрывался, и шагнуть ей навстречу. Но где-то в глубине души Волку хотелось, чтобы она сама почувствовала, что он рядом, чтобы сама отыскала его глазами в толпе.

Он все стоял у реки, отвернувшись от окон, глядя на воду. Солнце скатилось за горизонт, разливались сумерки. Но куда, собственно, ему спешить? Домой? Он не любил теперь проводить вечера дома… В его сердце закрадывались сомнения. «А обрадуется ли она? – шептала зловеще темнота за окном. – С чего ты взял, что она сумеет хотя бы немного разделить твою радость? А ведь неразделенная радость – это смерть. Когда ее очень много и не с кем разделить – она убивает…»

Жизнь – не сказка. Счастливый конец – не для всех. Жажда любви обманула тебя не однажды. И как доказательство, как неоспоримый аргумент, темнота подсовывала ему образ Жанны, которую он повстречал год назад случайно… Растолстевшая клуша с жирными полуседыми волосами, свисающими на лоб, она давно позабыла, что такое любовь.

Увидев Волка, Жанна задрожала как осиновый лист, попятилась было назад, но уперлась в дерево и остановилась. Глаза были полны ужаса, она даже руку с сумкой подняла немного, словно приготовилась к удару.

– Жанна, – сказал Волк тихо и улыбнулся. – Неужели это ты?

Женщина безвольно уронила руки, закусила губы, чтобы не заплакать.

– Не бойся, – успокоил он. – Чего разнюнилась? Пойдем, что ли, прогуляемся?

И они пошли по бульвару в толпе, где и слово-то не скажешь лишнее, не то что пускаться в откровения…

– Как ты?

– Так.

– Как Кирилл?

Испуганный взгляд:

– Хорошо.

– Он с тобой?

– Нет. Он решил пожить отдельно.

Жанна знала, кто вызвал у него такое желание, и терпеть не могла Майку заранее за то, что увела у нее единственного сына.

– Пусть, – сказал Волк. – Это хорошо.

Жанна покосилась на него.

– Что ж хорошего?

– Взрослеет! Посмотреть то на него можно?

Жанна молчала, поджав губы.

– Да я только одним глазком, – пообещал Волк. – Ни к чему ему знать, кто я.

– Хорошо, – сказала Жанна и назвала адрес.

А потом, когда Волк уже скрылся в толпе, все стояла и думала, какая же она дура. Ну зачем нужно было адрес давать? Кто ее за язык тянул? Идиотка!

Дара сидела на подоконнике. У нее еще было море времени до вылета. Она с грустью посмотрела в окно. Над Смоленкой кружили чайки. В голове кружился недавний разговор с мужем.

– Ты?!

– А почему тебя это так удивляет?

Действительно – почему?

– …у меня хватает единомышленников.

Здорово они поговорили. Дара задернула занавеску и направилась к мужу.