Вертясь с боку на бок, Стася замирала от ужаса, думая о том, что ее сегодняшнее видение может сбыться. Мучилась и не могла понять, хочет она этого или нет. Уверяла себя, что, конечно, нет, ничего этого ей не нужно. Но какое-то странное неуемное любопытство влекло ее снова и снова заглянуть в собственное будущее.

Борьба с этим нездоровым любопытством продолжалась вплоть до рассвета. На рассвете, как только обессилевшая и опустошенная Стася прикрыла наконец глаза, ее тут же утащило в водоворот видений, напоминавших короткие сны. Она видела Славу, связанного по рукам и ногам и с кляпом во рту, и деда, строившего куличики с Леночкой на детской площадке, себя, блуждающей по бесконечным комнатам чужого дома. И во все эти видения прорывалось лицо Дана с бездонными пропастями глаз. Она бежала от него, но почему-то получалось, что бежала на месте. Расстояние между ними не увеличивалось, а, наоборот, сокращалось. Дан протягивал к ней руки, и она попадала в паутину липкой чужой страсти. И уже не могла ни выбраться, ни шевельнуться. Одежда на ней сама собой таяла, Дан подступал все ближе. А ей даже не удавалось произнести ни слова. Он принялся ласкать Стасю, целовать ее распятое в паутине тело. И предательское тело отвечало сладострастной дрожью, изгибаясь в его руках. А мозг, бесполезный придаток, был неподвижен и нем. Мозг был скован ужасом нереальности творящегося.

Любой ужас, думала Стася, должен когда-нибудь кончиться. Потому что все когда-нибудь кончается. И тогда можно будет убежать, спрятаться, прийти в себя и подумать. Но прежде всего – под душ, чтобы смыть с себя едкий пот отравленной страсти. Но Дан льнул к ней снова и снова и совсем не собирался прекращать эту дикую игру. Еще немного – и он заставит ее поверить, что все происходящее реально и что ей это нравится. Сладкие судороги кольцами сдавливали тело, поднимаясь к горлу. Рот раскрывался в беззвучном крике. Страсть побеждала рассудок. Мозг перестал быть молчаливым соглядатаем и взорвался любовью. И в этот момент Дан высоко поднял руку и в ней блеснул необычный нож – длинный, с тонким гибким лезвием. Стася вскрикнула и резко села…

Часы показывали половину седьмого. Продолжать пытку сном желания больше не было. Стася набросила халат и, ступая на цыпочках, прошла на кухню, чтобы поставить чайник. Деду она постелила на полу, и ей вовсе не хотелось, чтобы он проснулся. Хотелось побыть одной, сбросить остатки дурного сна. Чайник закипел, Стася насыпала в чашку растворимого кофе, налила кипяток и так же осторожно пошла в комнату. Но ее остановил какой-то странный звук, похожий на хрип или сопение. Она обернулась и увидела, что дед таращит на нее глаза.

– Ты чего? – спросила она. – Спи, рано.

Изобразив на лице мучения умирающего, он разлепил сухие губы и пискнул:

– Стой. Подойди.

Стася осторожно подошла.

– Двигаться не могу. Только пальцы…

Дед пошевелил пальцами рук, торчащими из-под одеяла.

– Я сейчас «скорую»! – вскрикнула Стася.

– Стой, – снова пискнул дед. – Не смей. Уже отпускает. Ночью даже позвать тебя не мог, когда все началось. Лежу, все соображаю, ничего не болит, а шевельнуться нет сил. Все вино твое проклятое…

– Да не мое оно, – растерянно ответила Стася.

Дан явился к Рудавину в половине одиннадцатого. Петр явно не ожидал этого. Еще бы: все шло как по маслу. Если Дан попадал к женщине вечером, то выходил от нее не раньше чем утром.

О препятствии, в лице деда, Петр слушал раздраженно. Время шло, Людмила в любой момент могла начать свою игру. А ему очень хотелось знать, что это будет за игра или, по крайней мере, какой будет ее следующий шаг.

Петр порылся в деле Стаси и выудил несколько бумаг, касающихся ее отца.

– Да, действительно, – улыбнулся он. – То есть я хотел сказать – в принципе такое возможно. Только вот особой радости по этому поводу она вроде бы испытывать не должна.

Он сунул Дану отчет агента, занимавшегося разработкой Дмитрия.

– Когда ее бабку парализовало, дед бросил ее вместе с пятнадцатилетним сыном на произвол судьбы и скрылся где-то на севере. Вестей от него до настоящего момента не было. Видно совсем плохи дела, раз подался к сыну.

– Бомж он, – отмахнулся Дан. – Вот и все дела. И похоже, в ближайшие сто лет он от нее уходить не соберется.

В отличие от Дана у Петра не было времени ждать, пока старик внучке надоест и та выгонит его в шею.

– Я сейчас…

Он вышел за дверь, а Дан тем временем бегло просмотрел рабочие бумаги на столе шефа. Среди разносортных, глупых бумажек его привлекла одна – характеристика на Данилова Игоря Николаевича. И что пишут про него серые кардиналы? Ну такой он, допустим, и такой, и растакой. Ишь как выражаются: «контролю полностью не поддается, см. неучтенный психологический фактор: врожденное уродство». Дан едва сдержался, чтобы не смять бумагу…

Отец с матерью ждали его рождения пятнадцать лет. Отец был характерным актером, играл все, начиная от бабы-яги на детском утреннике в Новый год, и заканчивая князем Мышкиным из «Идиота» Достоевского. Мать была красавицей и умницей, часами могла цитировать Ахматову и Бродского. Поклонников у нее было много. Она выбирала, до кого из них снизойти, кого осчастливить, чьими генами воспользоваться, чтобы увековечить себя в потомках. Отец был профессиональным актёром, и роль потенциального мужа удалась ему лучше, чем другим. Красавица отдала ему руку и сердце, но за многие годы брака отец так и не избавился от роли просителя. Мать смотрела на него сверху вниз.

Идея поскорее обзавестись красивыми детьми исходила от нее. Отец же лишь радовался участию в процессе. Три года прошли в безуспешных попытках и бесплодном ожидании. Мать успела защитить диссертацию и преподавала филологию в университете. Отец снялся в эпизодической роли у самого Михалкова. Так, мелькнул на заднем плане. Но ведь у Михалкова даже на заднем плане просто так не мелькают. Было чем гордиться. Фильм демонстрировали знакомым и родственникам. Отрывки из диссертации матери опубликовали в немецком журнале. Журнал демонстрировали сразу после фильма. В семье был достаток, у семьи был успех, не было только детей. Но родители были упорны…

Они были современными людьми, а потому не хотели и не могли уступать природе, отчего-то отказывающейся воспроизвести их маленькую копию. Причитания своих родителей о том, что не дал Бог детей, значит, судьба такая, считали старческим маразмом. Они были убежденными материалистами, а потому в Бога не верили, а верили в прогрессивную медицинскую науку. Таблетки и инъекции принимали пригоршнями и вкалывали литрами. В результате родился он – Дан. Родился как знамение победы науки над природой. Таблеток – над естеством. Врачей – над Богом.

В зрелые уже годы он часто размышлял над тем, какое лицо должно было быть у такой победы? И понимал – именно то, с которым он родился.

Привезя в палату рожениц детей в специальной большой тележке, медсестра принялась профессионально сладко улыбаться молодым мамашам, раздавая одинаково линялые сверточки. Родственники рожениц уже отдали ей должное в виде положенных тортов, цветов и шампанского. Поэтому на сюсюканье она не скупилась. А вот матери Дана сверточек подала молча, пряча глаза. Мать, с нетерпением ожидавшая встречи с долгожданным ангелом души своей, растерянно заглядывала в пакетик и робко улыбалась. Там, крепко зажмурившись, спал крохотный уродец, каких она никогда в жизни не видела. Тонкий нос был настолько длинным и крючковатым, что краешком задевал нижнюю губу. Левая щека со скулой и ухом составляли сплошное кожистое месиво. «Это, может быть, пройдет», – словно оправдываясь, прошептала медсестра. «Конечно», – спокойно сказала мать. «Все хорошо», – добавила она притихшим женщинам, не понимающим, что случилось. И все бы поверили, что хорошо, если бы слезы не катились у нее из-под ресниц. Однако мать была не только красивой, но и мужественной женщиной. Недаром она пятнадцать лет боролась против природы и Бога и одержала победу. Она прижала сверток к груди, сочившейся теплым молоком. Но не поцеловала Дана, как собиралась сначала.