Янсон дождался радиограммы от жены.

Марта пошла в школу, в седьмой класс. Дочь приняли в пионеры. Анна работала в иностранном отделе ОГПУ. Иностранный отдел сейчас назывался седьмым отделом Главного Управления Государственной Безопасности, но Анна пользовалась привычным названием. Янсон долго вертел в руках бумагу. Радиограмму, конечно, полагалось, сжечь, что он и сделал. Перед расставанием, в Нью-Йорке, он хотел попросить Анну о каком-то знаке, в будущих радиограммах, который бы указывал, что жена и дочь в безопасности. Янсон оборвал себя:

– Зачем? Неужели ты не доверяешь советскому государству, своей колыбели? Анну вызывают на доклад, зимой вы увидитесь в Цюрихе…, – скомкав листок, он щелкнул зажигалкой. Янсон смотрел на пламя в медной пепельнице, думая, что весточку мог отправить кто угодно. Анна знала расстрелянных троцкистских шпионов, Зиновьева и Каменева. Янсон, в Петрограде, возил Зиновьева на форде, когда тот был председателем городского совета, после революции. Янсон выбросил пепел за окно.

Анна могла быть мертва. Он понял, что не хочет размшлять о таком, а тем более, о том, что могло случиться с дочерью, после ареста Анны. Он лежал в своей комнате, в домике, где помещались летчики, на барселонском аэродроме, слушая тишину ночи:

– Или она назвала иностранный отдел, как и раньше, пытаясь дать мне понять, что это она писала радиограмму? Анна не может быть троцкисткой, она чиста перед партией. Троцкий покупал ей аспирин и готовил чай. Она никогда не поддерживала его взгляды. Я бы знал, она бы выдала себя…, – Янсон затягивался папиросой:

– Не смей подозревать свою жену, такое бесчестно…, – по телефону с Анной было не поговорить. Ему оставалось надеяться, что в Москве все, действительно, в порядке. Он представлял Марту, в пионерском галстуке. Янсон, невольно, улыбался:

– Анна получит приглашение на Красную площадь, Марта увидит парад…,– он успокаивал себя: «Все будет хорошо».

В самолете, Воронов просматривал досье на генерала Миллера, полученное из Парижа: «Интересно, почему я хорошо справляюсь с языками? У Степана к ним мало способностей. Зато он разбирается в математике, в физике».

В детском доме преподавали немецкий язык. Вел уроки политический эмигрант, коммунист, покинувший страну после Гамбургского восстания. Петр начал заниматься в тринадцать лет. Через год подросток свободно говорил, с берлинским акцентом, похожим на речь товарища Фридриха, их учителя. То же самое случилось и с другими языками. По-французски Воронов объяснялся, как парижанин. Когда он начал учить французский, в университете, Петр, иногда, просыпался ночью, слыша далекие звуки. Он хмурился, пытаясь понять, кто это. Петр помнил сугробы на улице, старую избу, свет керосиновой лампы, и низкий, мужской голос. Человек пел песню, на французском языке.

– Это ссылка, – думал Петр:

– Туруханск, где мы с отцом жили. Странно, что я все запомнил. Нам со Степаном два года тогда исполнилось. Даже не Туруханск. Курейка. Деревня на Енисее. Это не Иосиф Виссарионович, он не знает французского языка. А кто тогда? Отец тоже не знал. Должно быть, их кто-то навещал, в ссылке…, – в биографии отца говорилось, что Семен Воронов трудился рабочим-металлистом, на Обуховском заводе. Ему негде было выучить французский язык.

Петр хотел спросить у брата, не помнит ли он такого гостя, но махнул рукой: «Ерунда. Детским воспоминаниям нельзя верить». Однако, он мог повторить слова, услышанные от неизвестного мужчины, во сне:

Как потом узнал Петр, это была французская колыбельная.

В Мадриде они с Эйтингоном остановились на безопасной квартире, у рынка Сан-Мигуэль. Им требовалось следить за Янсоном и постараться найти графа Максимилиана фон Рабе. Все надеялись, что прибытие эскадрильи чато и бригад добровольцев остановит продвижение франкистов. Город несколько раз бомбили юнкерсы. В штабе фронта боялись, что, с продолжением осады гражданское население может взбунтоваться и перейти на сторону националистов. Шептались, что в городе много агентов франкистов и немецких разведчиков.

– Одного из них надо найти…, – стоя на лестнице штаба, Петр вспоминал неизвестную девушку, с которой он столкнулся. Воронов понял, что она не испанка. У нее были коротко стриженые, белокурые волосы, прозрачные, голубые глаза и легкий акцент в языке. Короткая, чуть ниже колена юбка, едва прикрывала загорелые ноги. Она даже коснулась его грудью, мимолетно, на одно мгновение.

У него еще ничего такого не случалось. Он подозревал, что и у Степана тоже. Мимолетные связи считались признаком буржуазного образа жизни. Комсомольцы и коммунисты должны были воздерживаться от подобных вещей. В Москве Петр и не думал о подобном. Оказавшись в Испании, он понял, что ему не нравятся советские девушки.

Незнакомка, на лестнице, носила полувоенную форму. Она двигалась изящно, спина у нее была прямая. Девушка шла, покачивая узкими бедрами. Петр подумал:

– Она, наверное, хорошо танцует, как и все здешние девушки…, – он вел машину к Барахасу, представляя незнакомку без ее юбки и кителя. Петр оборвал себя: «Ты ее больше никогда не увидишь». У нее были свежие, розовые губы и длинные, темные ресницы. Петр, в Москве, никогда не встречал таких женщин.

– Ноги, – понял он, – летом девушки в Москве тоже ходят без чулок. Но у нее были гладкие ноги. Я и не знал, что такое возможно…, – он остановил машину на запыленной, деревенской дороге. На западе разгорался ветреный, алый закат. Тройка истребителей шла на посадку. Подышав, успокоившись, он завел рено.

Воронов ехал не на аэродром. Республиканское правительство приняло решение о расстреле заложников, из городских тюрем. Арестовывали священников, симпатизировавших националистам, политиков, жен и детей офицеров Франко. Перед отъездом в Валенсию, правительство передало полномочия по обороне города спешно сформированному совету. Руководителем комитета общественной охраны назначили Сантьяго Каррильо, коммуниста. Он, вместе с генералом Орловым и Эйтингоном, представителями советской разведки, организовывал расстрелы.

Заключенных, грузовиками, вывозили на поля в Паракуэльос-де-Харама. Трупы хоронили в общих рвах. Расстрелы начинались вечером и продолжались всю ночь. Воронов припарковал рено рядом с вереницей пустых машин. Два грузовика стояли прямо в поле.

Петр заметил Эйтингона, в неизменной кепке. Генерал Котов внимательно наблюдал за взводом республиканских солдат. В Испании быстро темнело. Полоса заката едва виднелась на горизонте. В штабе фронта Петру сказали, что у них нет досье на предполагаемых немецких агентов. Воронов, в общем, и не надеялся его получить. Понятно было, что фон Рабе придется искать самим.

За грузовиками солдаты копали ров, оттаскивая трупы. Петр пожал руку Эйтингону. Начальник усмехнулся:

– Жаль, ты не видел. Янсон приезжал, научил товарищей, как правильно расстреливать. При казни белогвардейцев, после антоновского восстания, они использовали пулеметы. Сокол отлично владеет оружием, хоть сейчас в окопы…, – Эйтингон указал на несколько чешских пулеметов ZB-26, расставленных по полю.

Заревел мотор очередного грузовика, солдаты откинули борта. Эйтингон похлопал Воронова по плечу:

– Невозможно разговаривать в таком шуме. Поехали в город, на квартиру. Здесь все будет в порядке, – он обернулся, – сегодня в плане стоит пять сотен человек. Ребята его выполнят.

Воронов безучастно посмотрел на женщин с детьми. Солдаты выстраивали их вдоль наспех возведенной стены, из деревянных щитов. Было ветрено, развевались подолы платьев. Дети плакали, матери прикрывали их головы руками. Заработали пулеметы, Воронов поморщился: «Действительно, самого себя не слышишь. Машина рядом, Наум Исаакович».