Под градом пуль и снарядов проскакал Крымский полк через Волгу. За ним двинулся броневик. Лед трещал и гнулся, броневик дал полный газ и проскочил основное русло Волги. Впереди — разветвление Волги; лед не выдержал — машина провалилась, к счастью, недалеко от берега. Ее выволокли.

Переправу закончили в темноте. Вышли на берег; местность незнакомая. Карт нет. Мороз...

Обстановка тревожная. Отведя полк к правому флангу, я с группой всадников выехал вперед на разведку. Возвращаясь мимо сторожки лесничего, мы натолкнулись на засаду белых. С крыши застрочил пулемет. За нами с гиком бросились полсотни казаков. Привстав на стременах, кричу во весь голос:

— Занимай лесок!

Руки окоченели. Вижу, с правой стороны нагоняет меня всадник с вытянутой вверх рукой, в руке — граната. Выхватываю наган, стреляю — промах. Всадник кричит:

— Что делаешь, командир?

Я узнал в нем матроса, бывшего когда-то моим ординарцем...

Бойцы доскакали до леса, спешились, открыли огонь.

Как выяснилось потом, спаслись мы совершенно случайно, и спасителем нашим был матрос. Не умея владеть шашкой, он всегда возил ее притороченной к седлу. Когда белые внезапно атаковали нас, он выхватил из кармана ручную гранату без капсюля и, погоняя ею лошадь, во весь дух начал удирать от казаков. Белые, видя в руках у матроса гранату, боялись к нему приближаться.

Вспоминая потом этот случай с гранатой, мы от души хохотали, а матрос улыбался:

— Хоть ненарочно, а здорово вышло, ребята...

Боевые качества нашей конницы росли с каждым днем. Излюбленным тактическим приемом, приносившим неизменный успех, являлись ночные набеги в тыл противника всей бригадой. Обычно на дневки мы располагались в тридцати верстах от белых, высылали разведку и охранение. В полночь, соблюдая полную тишину, бригада снималась с места и шла в ночной налет.

Обнаружив белых, мгновенно всей бригадой обрушивались на них. Действия в поле, в открытом встречном бою также велись своими, излюбленными приемами. Подпустив противника на дистанцию пулеметного огня, орудия и тачанки вихрем вылетали на открытые позиции и обрушивали на врага шквал огня. Вслед за этим сразу же переходили в атаку конные группы. Буденный, командиры бригад и полков всегда лично водили свои части в атаку. В момент атаки, которая всегда была стремительной, пулеметчики и артиллеристы — у них были прекрасные лошади — не отставали от атакующих эскадронов. Часто орудийный расчет врубался вместе с нами в ряды белогвардейцев.

В белых станицах кулачье и офицеры вели бешеную агитацию за формирование новых белогвардейских частей. Им удалось сформировать отряд старых казаков в пятьсот сабель. Не один бой имели мы с «бородачами» и как-то однажды, захватив их врасплох на берегу Дона, разбили наголову. В этом бою погиб наш общий любимец бесстрашный командир полка Мирошниченко.

Миллионы людей, которых царский режим держал вдали от политики, теперь по-новому стали смотреть на жизнь. Неразрывные узы отныне связывали их с большевистской партией.

Толчком для моего вступления в партию послужил, казалось, совершенно незначительный случай.

В марте 1919 года, когда мы разгромили под Царицыном армию генерала Краснова и, преследуя, добивали ее остатки, я задумал организовать технический эскадрон. Название по меньшей мере странное: никакой техники в этом эскадроне не было. Это был просто эскадрон связи, причем связи живой. В то время обычно все управление боем и связь с частями осуществлялись исключительно посредством конных ординарцев.

Ну так вот. Проходя по Дону до Сальских степей, я набрал в эскадрон связи около двухсот добровольцев. Народ прямо на подбор: грамотные ребята, развитые, исполнительные. Любуюсь своим эскадроном, сердце радуется. «Золото, — думаю, — а не народ!»

Подходит однажды ко мне комиссар и говорит:

— Ока Иванович, а ты заметил, что эскадрон связи у нас здорово засорен?

Я посмотрел на комиссара с удивлением:

— Как это «засорен»?

— Да так вот. Чужого народу много.

— Кто это тебе сказал?

— Особый отдел.

Я снова в недоумении.

— Скажи, пожалуйста, — говорю комиссару, — что это за особый отдел?

Комиссар тут же преподал мне элементарный урок политграмоты. Он сказал, что в эскадрон просочились белые офицеры, урядники, прапорщики и исподтишка ведут подрывную работу, пытаясь внести разложение в ряды бойцов.

В политике в ту пору я был младенцем. После беседы с комиссаром я стал пристально изучать людей, чаще беседовать со своим комиссаром.

Однажды он сказал:

— Как это так, Городовиков, воюешь ты против белых с первых дней революции, командиром большим стал, а в партию не вступил?

Такой оборот речи для меня был неожиданным да, признаться, в те дни и непонятным.

Подумал я и говорю:

— А скажи, товарищ комиссар, какая мне разница? Воюю я за Советскую власть и за свободу. Разве я не большевик?

Комиссар отвечает:

— Большевик-то большевик, да не совсем.

— Почему?

— Да вот, Ока Иванович, с политикой у тебя слабовато.

— Ну что ж! Я, братец мой, человек малограмотный. А политика — дело трудное...

Комиссар стал все чаще и чаще беседовать со мной.

Однажды я ему говорю:

— Комиссар, я вступаю в партию. Только смотри насчет политики помощь оказывай.

Комиссар обрадовался:

— Ну вот и хорошо, Ока Иванович!

Один за другим стали вступать в партию бойцы и командиры. Помню, один мой боец писал:

«Прошу вас принять меня, как сочувствующего, в рабоче-крестьянскую партию коммунистов-большевиков. Желаю вступить в эту партию, так как я понял, что это есть действительно наша святая рабоче-крестьянская партия, в которой я, простой красноармеец, могу научиться жить партийной жизнью и научиться доброму делу помогать друг другу в нужде и горе, будем делиться друг с другом знанием и научимся новому знанию, и поэтому, товарищи, прошу принять меня в партию».

Таких заявлений тогда было много.

Комиссары нашей конницы наравне с командирами участвовали в боях, вызывая восхищение бойцов. Надо было видеть, с какой трогательной заботой бойцы оберегали любимого комиссара! Они говорили ему:

— Ты вперед нас не лезь! Убьют тебя, жалко будет. Парень ты свой, хороший.

Невозможно перечислить случаи, когда бойцы с риском для жизни буквально из огня спасали раненых политработников.

Многие комиссары отдали в боях свою жизнь.

Белоказачья дивизия генерала Голубинцева, состоявшая из четырех конных полков, орудовала у нас в тылу и творила много бед.

Было дано указание: «Ликвидировать Голубинцева». И вот, когда мы со своей дивизией появились в Островской, в станицу приехал Семен Михайлович.

— Городовиков, — обратился он ко мне, — ты должен достать «языка».[4] Надо точно узнать, где эта чертова дивизия Голубинцева. Мы шлепнем ее, только мокрое место останется.

Я выслушал приказание Буденного и, взяв с собой эскадрон, поехал в разведку за «языками».

Выехал на восточную окраину Островской. Вдруг вижу — вытягивается какая-то конная колонна... Выскочил вперед — узнать кто. Оказывается, голубинцы.

 Смотрю — слева группа всадников. Я скачу на них. Они повернули. Я догнал одного и замахнулся шашкой.

 Бросай оружие, — кричу, — и скачи за мной! Поскакал за другим — уж очень хотелось привезти

Буденному два «языка». Оглянулся, смотрю — мой пленный повернул и удирает в станицу, а тот, за которым я гнался, ускакал.

Я повернул обратно, нещадно ругая себя:

— Погнался за двумя зайцами, ни одного не поймал! Да, собственно говоря, «зайцы» были уже не особенно нужны. Дивизия Голубинцева была найдена. Оставалось только ее разбить наголову.

В марте 1919 года наша кавалерийская дивизия продвигалась по родным местам. Снова я видел родные Сальские степи, станицы, которые знал и любил с детских лет. Степи были изрыты снарядами, станицы разорены и сожжены белой армией, степные дороги истоптаны конскими копытами и изъезжены артиллерией.