— Я же предупреждал, чтоб не лаялись в море. Слушателей всегда хватает.

Спесь Федорович перевёл взгляд на приближающегося ревнителя чистоты речи. Намерения у того ясно прочитывались на недружелюбной физиономии, причем морда лица была гораздо шире спесевой.

— Чем больше морда, тем бить её легче, — пришел на помощь Геллер.

— Зачем бить? — Неожиданно возразил Эйрик, и шагнул вперёд, набирая воздух полной грудью. Иван зажмурился, и увидел толстого пушистого зверя, который, нахально улыбался. «Звали? Я пришёл».

Вздрогнув, Иван открыл глаза, и успел заметить перекошенное лицо атамана. Но было поздно, Эйрик запел. К удивлению волхва, небо не рухнуло, да и океан остался в своих берегах. Скальд пел негромко, но, тем не менее, его слова были слышны всем. Лилась над водой неказистая простая песня, о юноше отважном, о девице прекрасной. О встрече решающей, и о гордыне девичьей, что погнала парня в студено море, за зубом рыбьим. Всё медленнее и медленнее плыла огромная рыба, и только легкий толчок возвестил о встрече. Огромный глаз с любопытством глянул на храброго человека, но никто не издал ни звука. А Эйрик пел о холодах, что пронизывают человека до костей, об огромных плавучих горах, которые топят любое, даже самое большое судно мимоходом, будто прихлопывая надоедливую муху. Зорко смотрел вперёд парень, сжимая в руке остроклювый гарпун, и боги вывесили на небо яркие краски, чтобы лучше было ему видно. Девичьи медовые уста грезились ему наградой, но заметил он морского зверя и напрягся, в ожидании, когда драккар подойдёт ближе. Невелик был зверь, даже не зверь, а зверёныш, но тем легче было его добыть. Вскрикнул кто-то из команды, и увидел парень, как бьётся не на жизнь, а на смерть, мать-рыба, с огромной стаей хищников, и понял он, что спасает она ребёнка, даже ценой своей жизни. Повернувшись к друзьям, на лавках сжимающих весла, воскликнул юноша: «Горе нам, если убьем мы рыбу-ребёнка! Не мужское это дело, воевать с детьми! Вперёд правь кормчий! Дело мужей спасать и защищать!» Весла вспенили гладь морскую, и как волк в овечье стадо ворвался драккар в самую гущу битвы. Но хищные были те овцы, полна пасть у них острых клыков, и не все вернулись обратно на берег. До самого фиорда плыла рядом мать рыба, и улыбались даже умирающие, от ран, смотря как резвится её детёныш. Одноруким сошёл на берег юноша, не в силах был поднять он взор на ту, ради которой вышли они в поход. Но смотрели все на гладь морскую, где на хвосте танцевала огромная рыба, и скальды услышали её песню, и сложили сагу о чести мужской, и навсегда забыли люди моря охоту на рыбный зуб.

— Нет вражды между нами, Царь-рыба, — поклонился Эйрик, — Прости, коли обидели твоего малыша. Не по злу это, а токмо по невежеству нашенскому.

Легкий фонтанчик из-за борта намекнул на кое-какие обстоятельства. Эйрик улыбнулся в сторону, откашлялся и продолжил песню:

— Плакала и смеялась дивчина, обнимая парня, и всё молила о прощении, за гордыню её глупую. Отнекивался юноша, просил выбрать крепкого мужа, а не обузу однорукого, но улыбались все вокруг. Что решили боги, то люди не могут перерешить. А коль соединились сердца, так только смерть одна может разлучить их. Был пир богатый, была жизнь, были дети. Осталась память, и завет мужам великомогучим: Не хвастай силой, не кичись гордыней. На силу найдется сила, на гордыню разгневаются боги. Делай то, ради чего ты рожден, спасай и защищай!

По доброму, расставались люди и рыбы, только малыш всё пытался вылезти из-под мамы, чтобы ещё раз сунуть свой любопытный носик в неприятности. Но строгий папа, шлепнул малявку плавником, и решительно отправил сыночка, или может быть, дочурку, обратно к маме.

— Так его, шалунишку, — одобрительно отозвался атаман, и повернулся к кормчему, — Куда правишь, Гриць?

— Как куда? — Удивился сусанин, — Как обычно, куда глаза глядят. А что?

— Да вот, левый глаз у меня чешется. К чему бы это?

— Ле-е-евый? — С сомнением протянул кормчий, и стал внимательно рассматривать серые волны слева от себя.

Иван вслед за остальными тоже повернулся, и уставился на волнующуюся гладь воды. С его точки зрения, вода была вокруг одинакова, но Гриць шумно втянул воздух, и неодобрительно покачал головой.

— Вроде и холостяк ты, Спесь Федорович, а тоже…

— Хм-м-м?

— Я говорю, тоже тебя налево тянет. Были мы там, ничего там интересного нет. Одни льды до самого неба, зверьки, конечно, шалопутные, но кроме них, ничего интересного.

— А, вспомнил! — Обрадовался Кудаглядов, — Иван! Как там этот влипанец, или попаданец, называл то место?

— Антарктида.

— Точно! Пива там варить некому, да и не из чего, так что, наше дело правое, вертай в другую сторону! А глаз, вспомнил, всегда чешется к неприятностям!

— Спесь Федорович, а что ты так этого чудака прозвал? Влипанец, попаданец…

— А как же его называть? Он же стремился попасть, а на деле влип, помнишь ведь, что ему князь поручил?

— А куда его ещё девать? — Пожал плечами Иван, — Кушать-то хочет, как и все, а делать ничего не может, да и не хочет. Пусть погребёт, глядишь, поумнеет.

— Вот-вот, настоящий влипанец!

Иван с интересом узнал, сколько, оказывается, на ладье помещений, именуемых «кубриками», «отсеками», и так далее. Общее в них было одно, везде надо было навести идеальную чистоту, и обязательно всё переставить. Нет, конечно, во владениях Лисовина переставлять было интересно и вкусно. Вяленое мясо, сушеная рыба, рогожные кули с переливающейся золотом пшеницей. Всегда можно было отломить перышко от налитого янтарным жиром сазана, или, отхватив долю малую, от длинной ленты посыпанной перцем говядины, не торопясь, потихонечку пережевывать её во время шумной работы. Казалось бы, Лисовин, снисходительно не замечал этих шалостей, но почему-то любители подкрепиться, получали самые тяжелые работы. В общем-то, правильно, кто много ест, тот много работает. А учение въедливого сусанина? С огромным удивлением Иван узнавал, что все волны разные, что только на первый взгляд, вода везде одна и та же. Оказывается, даже по оттенкам можно определить глубину, а ветер всегда подскажет, нет ли поблизости земли, да ещё и подробно объяснит, знающему человеку, что за земля та. Говорил сусанин и о зверях морских, о рыбах тоже:

— Вот видел ты, паря, Царь-рыбу, а ведь не рыба она. Близкий родич ей морской зверь-спасатель, тоже воздухом нашим дышит. Эйриков народ, это давно знает, поэтому и зовут её китом.

— Котом? — Не расслышал волхв, и усмехнулся, — Ничего себе котёночек, больше ладьи нашей.

— Китом! И в отличии от мурлык наших, ходят они по акияну стаями. А ты представляешь, что было бы, если наши котяры в стаю бы сбились? Избрали бы себе наибольшого, и давай куролесить.

— Да ничего бы и не было, — пожал плечами Иван, — Мурлыки они и есть мурлыки. Дитячья радость.

— Молодой ты ещё, — вздохнул Гриць, да так глубоко, что опавший было парус, вновь выгнулся тугим луком, — Кота-Баюна ещё не видывал. Вот если объединились бы котяры, то попало бы человечество в самое ужасное рабство. И влачило бы горькую участь, ублажая эти меховые коврики, получая в награду лишь снисходительное «мурр». Но наше счастье, что все они законченные индивидуалисты. А вот киты предпочитают стаю, или косяк, по-ихнему. Так им легче живётся, да и безопаснее конечно.

Удивленный Иван дерзнул задать вопрос:

— Да кто сможет побеспокоить этих громадин? Один раз хвостом махнет, и всё, поминай как звали…

— Плохо ты Эйрика слушал, а ещё летописец. Не считая человеков, что ещё и до сих пор с острогой выходят на кита, есть в морях ещё и неугомонные рыбы. Тебе о них Вбану рассказывал. Состоит та рыба из зубов и жадности, вечный голод испытывает она, и ни на миг не может остановиться. Вся башка у неё в челюсти ушла, и кроме одной мысли «Сожрать!» больше в той башке не помещается.

Сусанин прервался и глубоко задумался, Иван затаил дыхание, ожидая. Наконец Гриць, тряхнул головой, и с недоумением произнёс: