Долина к тумане, си едва различает стволы деревьев на склонах. Зигзаги: при каждом резком повороте руля он касается плеча Клер.

Дорога вьется под гору. Плечо девушки задевает его, мотор размеренно гудит, запах масла усиливается. Он прижимается к руке девушки. Ему невтерпеж. Он взглядывает на лицо, которое совсем близко от него, и вдруг резким поворотом руля выправляет машину: авто у самой изгороди, он тормозит. Слишком поздно, передок машины врезается в изгородь, авто опрокидывается и катится по склону лужайки. Лязг железа. Автомобиль, задрав колеса, освещает фарами изгородь и ствол бука.

Филипп пробил головой стекло; осколки врезались ему в шею, голова придавлена всей тяжестью автомобиля. Кровь брызжет струей, словно сердце еще работает. Клер закрыла лицо руками и кубарем скатилась на Филиппа.

Она кричит, отнимает от лица руки, ощупывает Филиппа, чувствует горячую жидкость. Кровь.

Она снова кричит, бьется, желая высвободиться, цепляется за тело юноши. «Он убит, убит. Ей страшно, безумно страшно.

Она застряла между трупом и погнутым шасси, ощупью пробует выбраться. Нащупывает ручку, дверка отворяется, потом снова захлопывается; она толкает дверку, вылезает, как из рубки подводной лодки, и падает на сырую траву, она бежит в темноту, обезумев от страха, бежит; не чувствуя ссадин на локтях и пореза на лбу.

Вспугнутая белка, попавшая в сноп света, отбрасываемого фарами, взбирается на бук и исчезает. Тишина… потом шаги. 

Жак подходит к автомобилю, открывает дверку, видит тело. Он взволнован, у него такое ощущение, словно у него сжимается и быстро разжимается сердце.

Из кармана он вытаскивает фонарик. Перерезанная сонная артерия, из которой брызжет кровь, мертвое распухшее лицо. Сердце у него снова сжимается. Ом узнает Филиппа Руссена и качает головой: «Бедняга… такой молодой…»

Осколки стекла, серые подушки в красных пятнах, погнутая дверка, мягкое, еще теплое тело.

Он снимает пальто и накрывает труп.

Грязное белье зажато между спинкой переднего сиденья и задней скамеечкой.

— Обойдется без всяких трудностей. Обычное введение в наследство, будьте покойны, мадам Руссен, обойдется без всяких трудностей, и скоро вы будете избавлены от печальных формальностей.

У мадам Руссен подступает к горлу, будто ее душит одержанное рыдание, отчего колышется ее тяжелым траурный креп. Между, тем как нотариус Персон, склонившись над бюро, заваленным делами, которые он перелистывает осторожно, как и подобает человеку благоразумному, — закрывает глаза, словно соболезнуя горю старой дамы; трагическая смерть ее сына — лишний доход для самой солидной нотариальной конторы в городе.

Мадам Руссен сидит слева от бюро в стиле Ампир, почти напротив гравюры эпохи Луи-Филиппа, всей ступней опираясь на ковер, в котором уже просвечивают линялые нитки основы; она следит пожелтевшими от больной печени глазами за короткими пальцами, бегающими по гербовой бумаге.

Племянница, Эвелина Майе, неотступно сопровождающая ее в грустных, но неизбежных хождениях, где имя Филиппа соединяется с определенным количеством гектаров земли, которые он унаследовал после смерти бабушки, сидит направо от бюро. Она изучает диплом мосье Персона, вставленный в раму и повешенный на стену.

Мраморные часы наполняют комнату монотонным тиканьем.

Нотариус считает про себя.

Мадам Руссен откидывает с лица вуаль, который благодаря своей тяжести, спадает ей на щеки. Креп подчеркивает бледность жирного лица. Отвислые щеки — доминирующая черта ее лица — ограничены желтовато-лиловыми кругами под глазами.

Креп ниспадает до ножек стула. Неужели это дряблое тело осело навсегда, словно из него вынули жизненный нерв, осело с того момента, когда продолжительный звонок пробудил ее ото сна, полного гордых мечтаний?

Получасовая поездка ночью в автомобиле. Рыдания, в которых отчаянье достигло предела. Искусанные до крови губы при виде трупа, покрытого пальто. Вопли муки, оцепенение предельной муки, потом в качестве испытанного средства — молитва около тела, зажатого между железом и стеклом, освещенного фонарями фермеров, стоящих вокруг с обнаженными головами.

И когда около узлов с бельем, которые она машинально ощупала, ее пальцы наткнулись на пушистый мех, — мысль заработала с обычной логикой: вывод фактов из вещественного доказательства. Сын ее был с женщиной, и ненависть и отчаяние усилили ее скорбь.

Она запрятала в карман своего дождевика потертую горжетку Клер, и слезы ее иссякли.

Смерть сына не только отрывала у нее кусок живого тела, нет, в ней было что-то позорное, что надо было скрыть от людей. И когда взошла заря над местом катастрофы, около изгороди, за которой высились буки, утром уже не казавшиеся таинственными, — мать вышла из комнаты на ферме, где лежал покойник. Она вернулась на место происшествия и принялась искать среди осколков другие доказательства проклятой распущенности сына.

Больше не было ничего.

Надо жить, чтобы скрыть глупости сына, который стремился навстречу своей судьбе.

И пока Эвелина Майе, в плотно облегающем черном костюме с белым кружевным жабо внимательно прислушивается к мыслям тетки, нотариус мелким почерком записывает что-то на полях дела.

Мраморные часы монотонно отмечают секунды; по временам шумное дыхание старой дамы заглушает их тиканье.

Эвелина примиряется с мрачным кабинетом, со скукой, которой пропитаны груды дел, пыльный ковер. Она не может оставить тетку, наследницей которой она является. И хотя в глазах у нее покорная печаль, подобающая кабалистике деловых бумаг, ее пышное тело рвется из строгого костюма, из простой белой блузки. Рядом с ее румяными щеками, алым ртом, упругой, немного тяжелой грудью, пухлыми руками — окруженное крепом лицо мадам Руссен, обвислое, с пористой кожей, кажется еще более дряблым и утомленным. Единственная связь между ними — бюро, заваленное бумагами, и в качестве символа их единения — голый череп мосье Персона, на который падает луч ноябрьского солнца, смягченный тусклыми стеклами окна.

Нотариус кончил подсчет; и когда в кабинете монотонный голос, похожий на голос ученика, равнодушно отвечающего урок, читает: «Филипп Руссен, сын Робера-Арсена-Мари Руссена и Сюзанны-Марты-Адели Леклерк супруги Руссена…» старая дама чувствует, как у нее из глаз капают слезы. Капают и останавливаются, ибо монотонный голос перечисляет: «…гектаров пахотной земли, лугов, усадьбы…» и горестное внимание сменяется картиной фермы, купленной ее матерью сорок лет тому назад у графа Сардера, построек, требующих крупного ремонта, фермеров, которым земля сдана в аренду еще до войны.

Затем нотариус встает, снимает очки с толстого прыщавого носа, испещренного лиловыми жилками, и складывает руки на животе, словно охраняя его.

Эвелина слушает представителя законности. Скука прошла, так как слова «теперь дело только за подписью мосье Руссена» возвещают, что прием окончен.

Она повеселела; через час сын мосье Персона придет к ней на чашку чая, и возможно, что она затеет с ним интрижку, он —молодой человек воспитанный и благоразумный. На вечере у Руссенов он показался ей очень пылким, а физически он ей нравится. Тут ничего не поделаешь. Он по-своему более серьезен, более положителен, внушает больше доверия, чем бездельник Сардер. Верно, она тогда потеряла рассудок, что влюбилась в такого ветрогона.

Мадам Руссен встает, опускает на лицо вуаль, направляется к двери в сопровождении своей пышнотелой племянницы; мосье Персон отворяет обитую дверь, и еще до того, как нотариус успел пожать обеим женщинам руки, в тот момент, когда они проходят мимо ожидающих своей очереди клиентов, поднимается мужчина в коричневой рабочей одежде и вопит, обращаясь к мосье Персону;

— Негодяй, выплатишь ты мне наконец наследство после жены?

Раньше чем идти сюда, он зашел в погребок напротив завода. Он долго обсуждал свое дело с хозяином, убеждавшим его «не давать спуску» и заодно все время подносившим рюмочки, за которые надо было расплачиваться маличными. И дядя молоденькой машинистки, жертвы Филиппа Руссена, пришел в нотариальную контору, насыщенный спиртными напитками и злобой.