И этим последним шагом, дающим ему независимость, он обязан своре, которая объединилась против разорившегося племянника графа Сардера.

Перед глазами у него встают лица, бородатые и бритые, морщинистые и свежие, лица, которые, своим отказом заставили его отрешиться от иллюзии, будто только определенная работа не унизительна для его достоинства. В нем закипает гнев, когда он вспоминает свои хождения по городу, запертые двери, ожидание в темных передних, презрительные улыбки людей, занимающих положение, людей, которые мнят себя недосягаемыми, неопределенные намеки на смерть дяди.

Пламя свечи тает и сокращает круг света, тает, как и его гнев. Старик дядя, никогда не улыбавшийся, редко склонявшийся к мальчику, его длинная фигура, сгорбившаяся в кресле около камина — владеет его детством. Потребность осиротевшего ребенка в опоре приручила его к резкому голосу дяди, смягчавшемуся только, когда тот говорил о своем детстве.

Часто, когда, дождь стекал по стенам, по окнам, Жак, слушая дядю, восстанавливал старый Страсбург и мысленно бродил по Вогезам, проводил лето в горах. Только в эти мгновения ослабевало напряжение, и между стариком и мальчиком возникала связь. Дядя был его прошлым, прошлым, от которого он отрешился несколько месяцев тему назад, когда произошла катастрофа. И хотя он легко преодолел скорбь, причиненную этой утратой, хотя у него сохранилось только почтительное воспоминание, он все же был бесконечно благодарен графу Сардеру за то, что подростком, жадным до жизни, ему не пришлось задыхаться под гнетом скучных предрассудков. Сидя в сумерках около камина, с чугунной доской, украшенной тремя капканами, двумя на верхнем поле, одним на нижнем, Жак выпрямляется. Он тоже не знает тайны дядиной смерти. Смерти большого барина, возможно, осознавшего свою обреченность.

Жак разомкнул круг, в котором задыхались его мысли, и хотя он отдает себе отчет в трудности предстоящей ему жизни, он спокойно идет к труду и свободе.

Если у него не хватит сил, — работа измучит его, согнет, сокрушит, но он не может, не хочет отступать; и честно протягивает он руку завтрашнему дню; ему больше невмоготу с покойниками.

И в тишине ночи, в волнующей игре света и теней, он видит Франсуазу, которая тут, совсем около, без слов, без недомолвок после окончания их глупой ссоры поддерживает его в борьбе.

Свечка гаснет, словно не выдержав тьмы и молчания тихой ночи. Вдалеке мрачный крик совы, охотящейся в ночи, и вдруг, — в соседней долине лязг железа, потом резкий крик. И снова тихо. Жак встает, бросается к окну. Белый свет озаряет ствол бука и ветки колючей изгороди, окаймляющей дорогу, идущую под уклон в лес.

— Автомобильная катастрофа, — громко говорит Жак и отходит от окна, он берет подсвечник, бесконечно осторожно несет его, направляется к двери в которую, как в раму, вставлена его тень, открывает дверь и ставит подсвечник на ступеньку. Снимает с вешалки пальто, одевается.

Свеча гаснет, осветив до поворота длинную лестницу. Жак поднимает дубовый засов, на который запирают тяжелую дверь, и выходит. 

Ночь холодная, темная. О», торопится, так как, возможно, есть раненые.

Грязное белье Руссенов, увязанное в две большие простыни, стянутые узлом, покачивается на серых подушках автомобиля.

— Напомни прачке, когда увидишь ее завтра утром, что белье должно быть готово через неделю, так как Леони возьмет его гладить, и не забудь днем открыть окна, если будет солнце. Посмотри также, накрыл ли садовник артишоки… Будь осторожен, на дороге много поворотов, наставляла мадам Руссен Филиппа, уже сидевшего в авто. Осенью и зимой раз в месяц он отвозил белье стирал, на дачу и проветривал старый сырой дом.

Филипп послушно обещал исполнить все, что приказала мать; он скрывал свою радость и не поднимал головы. Он был счастлив, что вырвался на ночь и мог увезти с собой Клер.

Мотор работает и непрестанно шумит, авто наполняется запахом горелого масла.

— Шофер опять налил слишком много масла.

Клер не отвечает, смотрит на свет, отбрасываемый фарами, в котором резко выступают неровности дороги и мелкие белые камешки, скатывающиеся под откос. Дорога узкая, и кажется, что живая изгородь, нависшая над откосом, растет, шагает рядом в кольце света, из которого выступают отдельные листочки. Только пастбища, загороженные буковыми слегами, погружены во тьму; скользящий свет озаряет то клочок травы, то недоумевающую морду бычка. Дорога суживается: по сторонам свежевспаханные поля; Клер видит комья земли, думает о посеянном хлебе, зерна которого защищены от зимней стужи этими комьями.

Сквозь вонь бензина и горелого масла до нее доносится влажный запах земли. Она втягивает воздух и говорит вслух:

— Здесь уже хлеб посеяли.

Филипп, удобно усевшийся на слегка наклонном сиденье шофера, не спускает глаз с дороги, и сжимает руками руль. Теперь, когда он уверен в исходе поездки, ему наплевать на размышления Клер. Стесняться нечего; неделю назад, когда он забрал ее у конечной остановки трамвая и увез в автомобиле в лес, он попытался схватить ее за грудь. Она сказала хриплым голосом: «Я согласна, но что вы дадите?» В тот момент это его взорвало, и он выпустил из рук пышную девицу; им встречались рабочие, возвращавшиеся после прогулки в лесу; тогда он не настаивал. Но так же, как и в первый вечер, запах мыла и влажного тела, пушок над полными губами, бедра, обрисованные под легким ситцевым платьем, восторжествовали над самолюбием, он был разъярен, как бык в жару.

Он попытался взять развязный тон человека, не привыкшего торговаться.

— Скажи, что ты хочешь?

— Мне хотелось бы розовую комбинацию.

— Хорошо, получишь комбинацию.

— Но это еще не все, — прибавила она все еще хриплым голосом.

— Не будь жадной, а то ничего не получишь.

И он плотно уселся на мягком сиденье, будто сказал последнее слово.

Клер не двинулась; только смотрела на него блестящими черными глазами. Он думал, что она встанет и выйдет из машины. Глаза ее казались еще чернее, еще жестче обычного, и она с трудом разжала зубы:

— Вы ничего не получите.

Он почувствовал, что настаивать не следует.

И заговорил вкрадчиво:

— Не упрямьтесь… Чего вам еще хочется? 

— Дюжину носовых платков.

И он отвез ее обратно в город, так как в лесу было слишком людно; чертова комбинация и дюжина платков были куплены перед тем, как ехать с ночевкой на дачу к Руссенам. Он затаил в сердце злобу на девушку, не согласившуюся удовлетворить его страсть и выторговывавшую плату за прелести своего здорового тела.

Неудача разжигает желание, руки поворачивают податливый руль, руки, которыми он сейчас сожмет тело полной брюнетки, и ему уже чудятся вздохи пружинного матраца на кровати красного дерева.

«Она не хотела даром, так я постараюсь на все свои деньги». Он кусает губы, борода, слегка отросшая после бритья, шуршит.

От скорой езды из-под колес вылетают камешки и стукаются о крылья автомобиля. Дорога вьется.

У Клер на коленях лежит сверток — сложенная розовая комбинация, по соседству с дюжиной носовых платков. Она не выпускает из рук белья, которого так добивалась. Ее занимают только борозды, проведенные бороной в комьях серой земли. По таким комьям она бегала каждый год в октябре месяце, когда девчонкой охраняла пашню от ворон.

Позади — грязное белье Руссенов.

Холмы растут, поля исчезают, деревья толпятся в снопе света, на серых матовых стволах выделяются пятна мха.

— Мы около поместья Сардеров, — бормочет вполголоса Филипп.

И он усмехается; но его ненависть, на минуту уцепившаяся за образ Жака в барс «Отеля-дю-Сюд», утихает при мысли о разорении, о моральной подавленности, о позоре, навлеченном на Жака всеобщей молвой. Он удовлетворен. Только желание все так же сильно; они приближаются к дому, где проведут ночь. Если сможет, он сделает ей, потаскухе, больно; если бы он только смел, он выставил бы ее за дверь, ночью, как только пресытится любовью.