— Что вы говорили насчет вознаграждения? — спросил Кунц Гакке, будто был наемником, а не инквизитором. Срочно поехать в Камбрэ к архиепископу, покаяться, быть высланным в отдаленный монастырь простым доминиканским братом, забыть о трибунале, следствии, возможности охранять церковь и преследовать ее врагов. Забыть о брате Бертраме, убийцу которого я так до сих пор и не определил. Признаться, что следствие мне более не по плечу.

— Двести золотых гульденов, если спасете моего мальчика, — сказала женщина. — Сотню, если разыщете настоящих убийц, но спасти Доминика не успеете.

Какое правильное имя, Доминик, едва не улыбнулся Кунц, но, вместо улыбки, прокаркал хриплым голосом:

— Ступайте, наймите для нас лошадей. Думаю, на десять дней будет вполне достаточно. Мы спустимся, как только увидим троих оседланных под окнами. И еще, госпожа, — инквизитор поднял светло-серые глаза, — оставьте пятьдесят гульденов задатка, эта сумма пойдет на проживание в Брюгге, а остаток вычтете потом из гонорара.

Что скажешь, брат Бертрам, подумал Кунц, когда женщина ушла. Ты бы не простил мне, если бы я выгнал эту Флипкенс. Я найду оборотня, или того, кто хочет им казаться, а потом и твоего убийцу, брат. Я все еще лучший следователь Нижних Земель!

— Собирайтесь! — крикнул он, зная, что подчиненные находятся за дверью второй комнаты. — Быстрее, бездельники! Мы едем в Брюгге!

— Я не ослышался, святой отец? — дверь открылась, и на пороге возник Отто, босой, в одном исподнем, почесывающийся в неназываемых местах. — Мы заработаем немного денег и покинем этот злосчастный город, где вы постоянно пребываете в мрачном настроении?

— Не болтай! — прикрикнул Кунц, вновь убеждаясь, что безнадежно распустил подчиненных, которые напоминают скорее разбойников, чем служащих трибунала инквизиции. Вина за это когда-нибудь падет на меня, сознался самому себе Кунц, и, возможно, скорее, чем я ожидаю. — Одевайтесь оба немедленно!

В давние времена, благодаря шерстяной торговле, Брюгге был деловой столицей всей северной Европы, всего сотню лет назад Брюгге еще превосходил любой город Нижних Земель, но гавани его с тех пор обмелели, фарватеры заполнились мусором, стали непроходимыми для кораблей, и столица коммерческой жизни переместилась в город на Шельде. А что Брюгге? Он остался средоточием шерстяных мануфактур, но растерял блеск прочей торговли, и влачил неспешное и монотонное существование, со своими старинными церквями, каналами, зданиями темного камня и мощным беффруа над ратушей. Часы, украшающие этот величественный древний беффруа, пробили полдень, когда по мосту над крепостным рвом простучали копыта троих арендованных в Антверпене лошадей. Путники остановились на постоялом дворе «Благородный олень», куда под вечер должна была заглянуть госпожа Флипкенс, следовавшая в Брюгге отдельно от нанятых ею инквизиторов.

— Город небольшой, — сказал Кунц, — должны ходить слухи. Сейчас разойдемся по разным концам, потом соберемся здесь, в «Олене», поделимся новостями. Возвращайтесь сразу после вечерни.

С этими словами Кунц распределил между подчиненными по пять серебряных стюйверов, на которые можно было славно перекусить, да и уплатить, если придется, за важные сведения.

Госпожа Флипкенс еще не появилась, когда все трое собрались в «Благородном олене», заняв стол, равноудаленный от входа и от кухни, у стены, на которой висела картина, изображающая натюрморт. Даже в Антверпене было редкостью превосходное kuyt,[46] которое варил здешний хозяин. Пришедший первым, Кунц осушал уже третью за день кружку хмельного напитка.

— В жизни не видел еще подобных картин, — произнес он, придирчиво оглядывая нарисованный каравай хлеба на фоне кувшина и яблока. — Не удивлюсь, если вскорости рядом с такими видами появятся куски мяса, или рыбные кости.

— Я-то, пожалуй, не отказался бы от созерцания окорока рядом с хлебушком, — сказал Отто, мысленно представляя себе, как это вместе будет выглядеть. В то время живописцы, члены гильдии святого Луки, были весьма уважаемыми ремесленниками, труд лучших из них щедро оплачивался, и нередко картины разных мастеров оживленно обсуждались в Нижних Землях даже самыми простыми людьми. Живопись была предметом для споров, общения и выражения симпатий жителей Семнадцати провинций, в отличие от прочих стран, где произведениями лучших мастеров могли любоваться только знать, толстосумы и клирики. Разве что Италия могла посоревноваться с Нижними Землями в народной любви к живописи.

Первым докладывал палач, который ходил по лавкам и мастерским, представляясь то покупателем, то заказчиком, и, общаясь с разными людьми, переводил разговор на недавние убийства. Как и следовало ожидать, все в городе знали о трупах с рваными ранами на шеях. Мнения о Доминике Флипкенсе, как об убийце, существенно различались: часть горожан верила магистрату, взявшему под стражу дурачка, другие скептически относились к синдикам, решившим пойти по наиболее простому пути: обвинить самого безответного. Сколько таких решений принималось инквизицией, бывший председатель трибунала был осведомлен лучше других. Теперь он оказался на стороне защиты — ракурс необычный, но ситуация знакомая. Похвалив палача, который за прошедшие полгода вдобавок обзавелся квалификацией шпиона, осведомителя и агента-провокатора, Кунц велел продолжать фамильяру.

— В магистрате сидит некий Кирстен Биверманс, — сказал Отто со своей самодовольной улыбкой. Кунцу нравилось, когда у земляка было такое лицо — оно означало успешно выполненное задание. — Бургомистр еще и шерстяной торговец, владеет мануфактурой, считается одним из богатейших людей Брюгге. В молодости он мечтал жениться на Эрике ван дер Яннес, можно сказать, отказ девушки разбил ему сердце. Ныне ту Эрику зовут…

— Флипкенс, — узкая щель под вздернутым носом инквизитора приоткрылась, издавая каркающий смешок. — Эрика Флипкенс, мать этого злосчастного Доминика.

— Скотина Биверманс просто мстит вдове, ваша милость, — наклонил непокрытую голову фамильяр, потом водрузил на нее высокую шляпу, которую недавно приобрел в Антверпене. Это еще с Ирландии был условный знак, что обнаружено неожиданное внимание к их персонам, и следовало приготовиться. Кунц Гакке отставил подальше пивную кружку, подобрал ноги, чтобы моментально вскочить, руки в перчатках легли на эфесы кинжала и шпаги.

— Инквизитор Гакке! — раздался приветливый голос уверенного в себе человека. — Какая неожиданная встреча!

Кунц встал и оказался лицом к лицу с одетым в темные цвета кудрявым брюнетом. Черные усы и короткая подстриженная бородка вошедшего оттенялись белоснежным брыжжевым воротником, аккуратно наплоенным. На первый взгляд, человек не был вооружен, однако, за ним следовал высокий широкоплечий то ли слуга, то ли охранник, с короткой, окованной железом дубинкой в руке и длинным тесаком на поясе.

— Почтенный Симон Стевин! — в каркающем голосе инквизитора вроде бы даже послышалась теплота. — Не побрезгуйте выпить со мной пива.

— Не откажусь, — все так же улыбаясь, ответил Симон, усаживаясь за стол. На самом краю скамьи нашлось место и для охранника. — Вы пробовали здешних мидий с овощным рагу? Вижу, что нет. Эй, милейший! — подозвал он трактирного слугу и распорядился насчет ужина.

— Мой компаньон обожал это блюдо, — вспомнил Кунц, — сейчас вроде бы как раз сезон для мидий, а я и позабыл.

— Вы говорите так, будто отца Бертрама более нет, — Симон Стевин заглянул в глаза инквизитора. — Ох, примите мои глубокие соболезнования, как же это…

— Его убили, — Кунц поджал и без того узкие губы, — уже два года, как зверски убили в Антверпене.

Молчание повисло в воздухе, так что стали слышны разговоры и смех за соседними столами.

— Позвольте представить негоцианта Стевина из Брюгге, Симон, это мои помощники, Отто и Карл, — коротко произнес инквизитор. — Процветает ли до сих пор торговля шерстью?

— О, шерсть! — улыбнулся негоциант. — С ней давно уже все не так хорошо, как было в мирное время. Война требует нового подхода к ведению дел.