— Точно, — Габри со значением посмотрел на друга, будто бы оценивая и взвешивая его правоту, — ты молодец. А я уже почти забыл об этом после Московии. Такое чувство, будто в моей памяти наделали дыр тем самым каленым железом, которым…

Габри осекся и больше не продолжал, хотя Феликс и так прекрасно понял, что за железо имеет в виду его друг.

— Ты прекрасно справлялся с декламированием Вергилия, — сказал Феликс, чтобы ободрить загрустившего друга. — Я бы не отказался от повторения того выступления в замке хозяина здешних земель. Как там называли его те пейзане? Нашдади? Надашди?

— Ференц Надашди, — механически произнес Габри.

— Сам черт язык сломит на здешних именах, — пожал плечами ван Бролин.

— Мадьярское имя, — кивнул Габри. — Говорят, этот язык не понимает никто в Европе. Их славянские подданные говорят с ними на латыни, или по-немецки. Это уже не Польша, а Священная Римская империя. Где-то в горах мы пересекли границу.

— Снова мы во владениях Габсбургов, — вздохнул Феликс. От осознания этого будто бы повеяло холодом еще сильнее.

Феликс поежился — в ущелье гулял пронизывающий ветер. За большим камнем впереди, возможно, осколком скалы, кто-то притаился. Спрыгнув с Москвы, ван Бролин перекинул повод через конскую голову и передал его Габри, жестом показывая другу, чтобы он продолжал ехать вперед. Сам же Феликс обогнул валун с едва проходимой стороны горного склона, заходя в тыл тому, кто сидел в засаде. Однако оказалось, что спрятавшийся человек, бродячий немец-лудильщик, испугался их самих, уже в который раз обманувшись видом татарских лошадей. Войска турецкого султана, в которые входили кавалеристы-крымчаки, оккупировали почти всю равнинную Венгрию, и татарские разъезды встречались даже в горах, расположенных севернее. Здесь, правда, захватчики получали отпор, хозяева здешних гор по вполне понятным причинам не благоволили к воинам султана. Бродячий от деревне к деревне лудильщик показал друзьям Чахтицкий замок, стоящий на далеком холме. Габри даже не посмотрел на древние стены, целиком увлеченный общением с мастером неизвестной профессии — лишь в некоторых землях Австрии да Германии умели обрабатывать оловом покрытые коррозией или окисью металлические поверхности. Габри пришлось несколько раз окликать друга, пока Феликс, наконец, передал Габри трофейные ножны, снятые с оглушенного княжьего конюшего в Изяславском замке. Расположившись у горного ручейка, Габри с интересом смотрел, как мастер достает из сумки винный камень, олово и какие-то порошки. Громада Чахтицкой твердыни с узкими бойницами притягивала взгляд Феликса, вызывала тревогу и недобрые предчувствия.

— Можно ли проехать на Вену, минуя Чахтицы? — спросил Феликс у лудильщика.

— Только по бездорожью, — ответил мастер, втирая порошок, чтобы на металле образовалась полуда. — Да стоит ли? Чета владельцев этого замка лишь год назад обвенчалась, и в округе они слывут могучими и щедрыми господами. Если вы не султановы люди, а добрые христиане, тем более, студенты, у вас нет никаких причин избегать Чахтиц.

В чахтицком посаде друзья убедились, по крайней мере, частично, в правоте лудильщика: на площади, расположенной немного ниже замкового холма, казнили турецких пленных. Толпа из нескольких десятков местных жителей привычно, без особенного потрясения смотрела, как двоих воющих на чужом языке кривоногих мужчин со связанными за спиной руками насаживают на тупые колья, еще одного, привязанного к деревянному колесу, палач калечит железным ломом, дробя конечности, начиная с кистей и ступней, а четвертый, привязанный к столбу, вероятно, командир, вынужден взирать на это и готовиться к собственной участи, едва ли менее плачевной. Лицо турка на столбе было искажено предчувствием страданий, губы шептали что-то, наверное, молитву, в которой несчастный просил Всевышнего забрать его к себе.

— Помнишь то село, у которого мы встретили Ясю? — тихо спросил Габри у Феликса. Тот кивнул в ответ, не отрывая глаз от казни.

— Жестокость ходит кругами, и никто не желает положить этому конец.

— Как? — спросил Феликс, мельком взглянув на друга. — Отказаться от мести? Подставить другую щеку и подарить врагу то, что должны унаследовать твои дети?

— Кажется, на нас вновь обратили внимание, — сказал Феликс после некоторой паузы, когда Габри молчал, и крики казнимых поднялись до каких-то совсем уже нечеловеческих обертонов. — Краков остался у нас за спиной. В какой университет мы едем на этот раз?

— Гейдельберг, — мигом бросил Габри. — Там, кажется, центр евангелизма, а здешние, как я понимаю, следуют этому реформатскому течению.

— Кем будете, куда и откуда? — вопрос задал наполовину седой воин, подпоясанный саблей в украшенных чеканным серебром ножнах, одетый в серый кунтуш поверх терракотового парчового жупана.

Несколько гайдуков, одетых значительно скромнее, но вооруженных до зубов, уже взяли их в клещи, отрезав пути к бегству. Можно подумать, они преступники, или им было, что скрывать. Проверка продолжалась не менее получаса, причем включала даже заголение интимных частей тела: оказывается, турки нередко использовали в качестве лазутчиков обращенных в ислам бывших христиан. Только после всего этого им было разрешено приблизиться к деревянному помосту, на котором сидела волнующе прелестная молоденькая брюнетка с ногами, укутанными в волчью шкуру, и ее муж с острым, обращенным книзу носом, черными глазами под густыми бровями и мыском волос, выдающимся на половину лба, будто бы следуя вдогонку за носом. Красотой, в отличие от пани Алжбеты из старинного графского рода Батори, ее супруг, менее родовитый Ференц Надашди, не отличался. Как некоторым удается заполучить в жены не только родовитую и богатую, но и красивую девушку, подумал ван Бролин. Не это ли древние называли милостью богов?

— Если вы действительно студенты, то милости просим в Чахтицы, — неожиданно высоким голосом произнес Ференц Надашди после того, как друзья представились.

— Мы с другом готовы оказаться на месте турок, если мы не те, за кого себя выдаем, — Феликс изобразил куртуазный поклон. Со времен пажеской службы в замке Белёй он чувствовал себя раскованно в обществе аристократов. Но именно в этой паре, сидящей перед ним, чувствовалось что-то тревожащее. Ван Бролин не мог выделить, что именно его беспокоит, и это было пугающе-непривычно.

— Мы отблагодарим благородных хозяев за гостеприимство, — пришел на помощь Габри, — продекламировав сочинения Вергилия, Петрония, Овидия и наиболее модное сейчас среди знати — похождения обращенного в осла юноши, пересказ бессмертного творения Апулея.

— Мы имели удовольствие читать Апулея, — голос Алжбеты Батори оказался низким, бархатным, его хотелось слушать и слушать, тем более что латынью графиня владела превосходно. — Возможно, нам больше понравится не история оборотня, а правдивый рассказ о путешествиях неких студентов по разным далеким землям.

— Хорошая мысль, — хихикнул Надашди своим тенорком.

— Как вам будет угодно, — Феликс вновь склонился в поклоне. Она вдобавок умна и образованна! Как счастливы должны быть мужья таких женщин, как Александра Гелена Заславская, как Алжбета Батори! — Мы готовы служить вашим светлостям в любом качестве, которое вы изберете.

Крики страдальцев за спинами друзей сплелись в невероятное крещендо — Феликс увидел, как взгляд больших черных глаз Алжбеты поверх его головы становится томным, а ноздри графини раздуваются в экстазе. Ван Бролин склонил голову еще ниже, чтобы не мешать хозяйке Чахтиц получать удовольствие.

Продолжилась традиция, по которой в новых замках друзьям выдавали чистое белье и портянки после купания. К хорошим вестям следовало также отнести аппетитные ароматы, проникающие в расположенную поблизости от кухни коморку, где приютили Феликса и Габри. На этом хорошее исчерпалось, и начались менее приятные новости: провожатые специально показали им пыточную комнату в подвале и «кобылу», сколоченное из грубых досок сооружение с острым углом наверху, на которое сажали провинившихся слуг. Впивавшаяся между ног кромка делала пребывание на «кобыле» невыносимым уже в течение первого часа, а привязанные «верхом» на целые сутки, люди нередко становились калеками. Все это будничным голосом изложил сопровождавший друзей гайдук, сносно владевший немецким языком. На вопрос, зачем он все это рассказывает, гайдук ответил, что лишь в точности выполняет хозяйский приказ. Дескать, спросите хозяина сами, если он позволит.