Гностики, беспокоившие церковь в ее детстве, были подавлены ее величием и авторитетом. Незначительные остатки этой секты не были в состоянии соперничать с католиками или превзойти их богатством, ученостью и многочисленностью; они были вытеснены из столицы восточной и западной и не проникали далее селений и гор, лежащих вдоль берегов Евфрата. В пятом столетии еще можно найти некоторые признаки существования маркионитов; но в конце концов все многочисленные секты были подведены под одно ненавистное название манихеев, а этих еретиков, возымевших дерзкое намерение согласовать учение Зороастра с учением Христа, обе религии преследовали с одинаковой и непримиримою ненавистью. В царствование Ираклиева внука в окрестностях той Самосаты, которая знаменита не столько тем, что дала свое имя одному сирийскому царству, сколько тем, что была родиной Лукиана, появился реформатор, которого павликиане приняли за ниспосланного свыше проповедника истины. Этот реформатор, называвшийся Константином и живший в Мананалисе, принял в своем скромном жилище одного диакона, который возвращался из Сирии, где находился в плену, и который подарил ему Новый Завет; это был неоценимый подарок, так как греки, а может быть и гностики, уже в ту пору из предосторожности скрывали эту книгу от глаз простого народа. Она сделалась для Константина исключительным источником сведений и руководством верований, а католики, восставая против его толкований, признают, что приводимые им тексты неподдельные и подлинные. Но он с особенным благоговением привязался к писаниям и к характеру св. Павла. Враги павликиан полагают, что их название происходит от какого-нибудь появившегося в их среде неизвестного проповедника; но я уверен, что они приняли это название в знак своего духовного родства с апостолом язычников. Константин и его сотрудники изображали последователей св. Павла - Тита, Тимофея, Сильвана, Тихика, давали названия основанных апостолами церквей тем конгрегациям, которые собирали в Армении и в Каппадокии, а эти невинные иносказательные названия воскрешали пример и воспоминания первых времен церкви. Верный приверженец св. Павла исследовал, по его Посланиям и по Евангелию, верования первых христиан, и каков бы ни был результат этих исследований, они велись в таком духе, к которому каждый из моих протестантских читателей, конечно, отнесется с одобрением. Но хотя принятый павликианами текст Священного Писания и был неподдельный, он был неполон. Их первые руководители отвергали два Послания проповедовавшего обрезание св. Петра, так как не могли позабыть, что он отстаивал, наперекор их фавориту, необходимость соблюдать закон Моисея. Они сходились со своими единомышленниками - гностиками в презрении к Старому Завету и к книгам Моисея и пророков, признанным католическою церковью за священные. С такою же смелостью, и, без сомнения, более основательно, Константин, разыгрывавший роль нового Сильвана, отвергал и видения, которые были описаны восточными сектами в стольких объемистых и великолепных волюмах, и баснословные произведения еврейских патриархов и восточных мудрецов, и подложные евангелия, послания и деяния, которыми был завален православный кодекс в первом веке христианства, и теологию Манеса, равно как других однородных ересей, и тридцать поколений, или эонов, созданных плодовитой фантазией Валентина. Павликиане искренно осуждали память и мнения манихейской секты и жаловались на несправедливость, с которой под это ненавистное название были подведены скромные последователи св. Павла и Христа.

Павликианские реформаторы разбили немало звеньев в церковной цепи, а их свобода расширялась по мере того, как они уменьшали число наставников, по произволу которых мирской разум должен преклоняться перед мистерями и чудесами. Секта гностиков возникла прежде, чем окончательно установились католические верования, а от тех новшеств, которые постепенно вводились в правилах церковного благочиния и в догматах, павликиан крепко охраняли как привычки и отвращение, так и молчание св. Павла и евангелистов. Все предметы, пересозданные магическою силою суеверия, представлялись павликианам в своем настоящем и неподдельном виде. Созданную без помощи человеческих рук икону они считали за произведение смертного художника, искусству которого дерево и холст только и могут быть обязаны своим достоинством или своей ценой. На чудотворные мощи они смотрели как на собранные в кучу кости и прах, у которых не было никакой жизни или никаких достоинств и которые, быть может, не имели ничего общего с тем лицом, которому приписывались. Подлинный и животворящий крест был в их глазах куском или крепкого, или сгнившего дерева, а тело и кровь Христа, кусок хлеба и чаша вина были дары природы и символы благодати. Матерь Божию они лишили небесных почестей и беспорочной девственности, а святых и ангелов не просили исполнять трудные обязанности их заступников на небесах и их защитников на земле. В том, как павликиане относились на практике к Евхаристии или по меньшей мере как они объясняли ее в теории, они обнаруживали склонность отвергать все видимые предметы религиозного поклонения, и, по их мнению, слова Евангелия были крещением и приобщением верующих. Они ничем не стеснялись в истолковании Священного Писания, а когда его буквальный смысл ставил их в затруднение, они искали убежища в лабиринте символов и аллегорий. Они, по-видимому, очень старались разорвать связь между Старым и Новым Заветом, так как в последнем чтили выражение воли Божией, а к первому чувствовали отвращение как к баснословному и нелепому произведению людей или демонов. Нас не может удивлять тот факт, что они отыскали в Евангелии православную мистерию Троицы: но вместо того, чтоб признавать человеческую натуру и действительные страдания Христа, их фантазия приписывала ему небесную плоть, которая прошла сквозь тело св. Девы подобно тому, как вода проходит сквозь трубочку, а распятие на кресте было, по их мнению, призрачным и ввело в заблуждение бессильную злобу иудеев. Такой несложный и духовный символ веры не подходил к духу того времени, а те из самых благоразумных христиан, которые, быть может, были бы довольны, если бы от них требовалось исполнение только тех легких обязанностей, которые налагаются Иисусом и его апостолами, были основательно оскорблены тем, что павликиане осмеливались нарушать единство Божие - этот главный принцип и натуральной, и откровенной религии. Предметом их веры и упований был Отец Христа, человеческой души и невидимого мира, но они также верили в вечности материи, - этой упорной и непокорной субстанции, давшей начало второму принципу, то есть тому деятельному существу, которое создало этот видимый мир и будет пользоваться своим временным владычеством до скончания смерти и греха. Из существования зла нравственного и зла физического возникли два принципа в древней философии и в древней религии Востока; оттуда это учение распространилось между различными сектами гностиков. Касательно свойств и характера Аримана можно указать столько же различных мнений, сколько существует оттенков между богом, соперником и подчиненным демоном, между страстною, бренною натурой и самым чистыми олицетворением зла; но, несмотря на все наши усилия, благость и могущество Ормузда находятся на противоположных оконечностях линии, и каждый шаг, приближающий к одной из них, удаляет в таком же размере от другой.

Апостольские труды Константина Сильвана скоро увеличили число его последователей, и в этом он нашел тайное удовлетворение своего духовного честолюбия. Остатки гностических сект, и в особенности живших в Армении манихеев, соединились под его знаменем; многих католиков он убедил или увлек своими аргументами, и он с успехом проповедовал в странах Понта и Каппадокии, уже задолго перед тем познакомившихся с религией Зороастра. Проповедники павликианского учения отличались лишь своими заимствованными из Священного Писания именами, скромным титулом товарищей пилигримов, суровым образом жизни, рвением или познаниями и репутацией людей, на которых ниспосланы особые дары св. Духа. Но они не были способны желать или по меньшей мере достигнуть таких же богатств и почестей, какими пользовались сановники католической церкви.