Но это лишь сбивало с толку его паству, в особенности людей, «которые в своей слепоте не имеют правильного взгляда на вочеловечивание Бога и не понимают, что говорят и что отстаивают». Недавно, мол, мы снова услышали как они, находясь рядом с нами, до изнеможения выспрашивали друг друга. Но если у Бога есть мать, делает вывод Несторий, «то и язычник, говорящий о матерях богов, не заслуживает упрека. Тогда Павел лжет, называя божество Христа «без отца, без матери, без генеалогии». Мой дорогой друг, Мария родила не Божество; сотворенное существо не может быть матерью Несотворенного…; творение не может родить Творца, но - человека, ставшего орудием Божества…» Такая сильная логика только сбивала с толку овечек, «жалкую толпу», как выражался патриарх, против которой он задействовал полицию, которую он приказывал пороть и сажать под арест. Многие миряне и монахи уже начали почитать Марию как Богоматерь и восхищаться ею без всякой меры. Хотя Новый Завет упоминает ее крайне редко, не особо ее превозносит, а то и вовсе игнорирует, как, например, Павел в своих посланиях и т. д. Правда, Новый Завет - равно как и значительно позже Тертуллиан - однозначно говорит о братьях и сестрах Христа, как о детях Марии. Но толпы жаждали «спасения»! Им хотелось полновесного Бога! Следовательно, и Его матери надлежало стать Богоматерью, тем более что подобные матери богов были известны уже язычеству - в Египте, Вавилоне. Персии или Греции, где, например, даже мать Александра Македонского считалась «Богоматерью».

Но Кирилл, которого, подчеркнем это еще раз, на борьбу с Несторием толкнуло «не догматическое разногласие», обрушился на его несомненно более вписывающуюся в традицию рекомендацию, как на новую «ересь». «С искусной изощренностью он представлял выдвинутые лично против него обвинения как сущие пустяки по сравнению с религиозным спором» (Шварц/ Schwartz) и сделал ключевое слово «Богоматерь» символом истинной веры. В Риме он подольстился к своему «святейшему и богоугоднейшему отцу» Целестину I и, искушенный во всех церковно-политических тонкостях, раздувал - «ибо Бог требует от нас в таких вещах бдительности» - травлю Нестория, внешне весьма благородно и умеренно, но с бешенством в душе. В частности, он через своих агентов в Константинополе распространил слух, будто Несторий избегает слова «Богоматерь», потому что не верит в божественность Иисуса⁴³.

За добрых двадцать лет до Целестина другой папа относился к «Богоматери» на редкость сдержанно.

В конце IV в. епископ Боноз Сардикийский оспаривал вечную девственность Марии и, не противореча Евангелию, разъяснял, что Мария, мол, кроме Иисуса, родила еще несколько сыновей. Тезис, хотя и подтвержденный Библией, но в высшей степени еретический, с точки зрения церкви. Си нод Капуи (391 г.) не осудил Боноза, а переадресовал его дело соседним епископам, которые также уклонились от принятия решения. Они запросили римского епископа Сириция, который, хотя и отстаивал вечную девственность Марии, тоже не вынес приговора. Он препоручил это своим «коллегам» - поступок весьма примечательный, ибо именно Сириций имел обыкновение направо и налево отдавать приказы, почти как император. Его сдержанность, вероятно, объяснима тем, что в Риме в IV в. еще не был официально признан культ Марии⁴⁴.

Как бы то ни было, титул «Богородица» отсутствует в ранне-христианской литературе. Его нет в Новом Завете; там говорится о матери Господа, но лишь в смысле; мать Сына Бога, а не Богоматерь. Этот термин, применительно к Марии, отсутствует также во всей христианской литературе II-III вв., когда она, Мария, еще не играла особой роли. (Почетный титул Theotokos содержится только в армянском переводе «Апологии» Аристида. А у Ипполита это - позднейшая вставка, то есть фальсификация.) И пусть Камело, не указав ни одного надежного свидетельства ранее IV в., утверждает, что почетный титул Theotokos «уже давно прочно вошел в лексикон христианства» - на самом деле, он лишь в 20-х годах IV в. впервые появляется в александрийском символе веры епископа Александра. Синод Антиохии (324-325 гг.), который обобщил Tomos Александра, также записал: «Сын Бога, Logos, рожден Богородицей (theotokos) Марией…» Напомним еще раз; спустя много десятилетий сам учитель церкви Иоанн Златоуст в своем огромном творчестве никогда не употребляет слова «Богородица» и, вообще, крайне редко говорит о Марии⁴⁵.

И даже в V в. прочие епископы избегали называть ее так. Сам папа Сикст III (432-440 гг.), который вскоре после 431 г. завершил великолепную базилику Санта Мария Маджоре на Эсквилине - первую и долгое время остававшуюся единственной римскую церковь Св. Марии - в посвятительной надписи называет мать Иисуса, вопреки постановлению Эфесского Собора, просто «Девой Марией». И еще около двадцати римских церквей, посвященных Марии, всегда на зывали просто «Santa Maria». Вообще, на Западе культ Богоматери распространялся весьма медленно ³⁵⁶.

Титул «Богородица» мог повлечь и опасные последствия. Разве Мария тем самым не уподоблялась языческим богиням и матерям богов? Разве не должна женщина, которая рождает Бога, и сама быть Божеством? В это хотелось верить не только рядовым верующим, этому были подвержены даже образованные люди. На практике уже существовали секты Марии, имелось и ответвление монтанистов, которые называли Марию «Богиней», были и группы христиан, которые видели в Марии и Христе двух Божеств, наряду с Богом. Как утверждает александрийский патриарх Евтихий (ум. в 944 г.), уже на Никейском Соборе заседали патриархи и епископы, верившие в то, что «Христос и его Мать - два Бога рядом с Богом. Это были варвары и их называли марианитами»⁴⁷.

Забавно, что оба - и Несторий, и Кирилл - в своем споре ссылаются на fides ³⁵ Никейского Собора, «святого и великого собора». По этому поводу они в 429-430 гг. - в то время как вандалы высаживаются в Африке и осаждают Гиппон, а гунны прорываются к Рейну - ведут оживленную переписку, как между собой, так и с другими. Несторий уже в первом послании обосновывает свой отказ от термина Theotokos тем, что он отсутствует в Никейском символе веры. Кирилл, ссылаясь на тот же самый символ, упрекает «собрата в Господе» в «богохульствах», в том, что он наносит «вред всей церкви», распространяет «необычное и чуждое лжеучение» и пророчит Несторию «невыносимый гнев Господа». Несторий не обращает внимания на «оскорбления, которые ты изверг на нас в твоем странном послании. Они требуют терпения врача…». Он упрекает Кирилла в «невнимательном чтении» (Никейских документов) и хочет очистить его «от всех неправедных речей». Он еще полон оптимизма или, во всяком случае, делает вид. «Ведь дела церкви идут день ото дня все лучше…» ³⁵

Кирилл не может отрицать, что «Богоматери» нет в Никейском символе веры, но находит там ее косвенное упоминание и, видя, что послания его противника нашли широкое распространение, угрожает ему словами Христа: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч». А так как Несторий «неверно понял и истолковал» Никейский Собор, Кирилл требует: «Поэтому ты должен письменно и под присягой признать, что свое нечестивое и безбожное учение объявляешь незаконным и отныне будешь думать и учить, как все мы - епископы, учителя и вожди народа на Востоке и на Западе»⁴⁹.

В противостоянии с патриархом Константинополя Кирилл использует все средства. Он насмехается, что тот думает, будто «умнее всех», что «лишь он один понял смысл боговдохновенных Писаний и таинство Христа». Он называет его «надутым гордецом, который, занимая столь высокое положение, ненавидит всех других». Кирилл собирает перлы отцов церкви. равно как и подходящие ему тексты проповедей своего противника. Почти каждая проповедь Нестория стенографировалась и срочной почтой отправлялась в Александрию. Святой написал пять книг «Против богохульств Нестория». В своих доверительных письмах он настолько исказил его учение, что речи о примирении уже быть не могло. Он высылал вперед группы монахов, как ударные отряды. Он лихорадочно агитировал по всем направлениям. На Востоке и на Западе он искал союзников и соратников, по-возможности, влиятельных. Он буквально завалил императорский двор своими посланиями. Его письма к императору Феодосию, императрице Евдокии и сестрам императора Аркадии и Марине выдержаны в умеренных тонах, а сестре императора Пульхерии, о натянутых отношениях которой с Несторием ему, наверняка, было известно, он писал со всей резкостью. Он обращался к епископам: к Ювеналию Иерусалимскому, к почти стодесятилетнему Акакию из Алеппо и, наконец, летом 430 г. в Рим к папе Целестину. К последнему обращению он приложил полную антологию патристики вместе с изложением (commonitorium) «лжеучения» противника⁵⁰.