Несторий, установив контакт с Римом в качестве равноправного папе предстоятеля церкви, что само по себе должно было быть не по вкусу Риму, намеревался вести, так сказать, теологическую дискуссию и, «в согласии» с братом по сану, одолеть «дьявола, врага мира». Ибо, как Несторий уже писал папе, он увидел, как среди его собственного клира «распро страняется еретическая зараза, здорово попахивающая Аполлинарием и Арием». Но вскоре он с прозорливостью, которая делает ему честь, обнаружил, что римлянин «слишком примитивен, чтобы проникнуть в тонкости догматических истин».

Со своей стороны, Кирилл, из-за своих нападок поначалу не снискавший симпатий восточных коллег, сумел более ловко сблизиться с Римом, хотя, в принципе, это сближение и было ему не по душе. «Святейший и возлюбленный Богом Отец», - обращается он к папе, - «церковный обычай предписывает мне давать отчет Вашему Величеству. До сей поры я хранил глубокое молчание… Но ныне, когда зло достигло предела, я считаю своим долгом заговорить и сообщить обо всем, что произошло…» Свою агитацию против Нестория Кирилл перевел на латинский язык (Несторий пренебрег такой возможностью) и, презрев совесть, так оклеветал и исказил учение своего соперника, что тот «не узнал бы сам себя» (Аланд/ Aland). Таким образом, Кирилл оказался в выигрышном положении, а на Нестория пали все тени⁵¹.

Уже хотя бы в интересах своих претензий на первенство, летом 430 г. Рим с удовлетворением пошел на контакт с александрийцем. Несмотря на то что теологические диспуты всегда занимали Рим куда меньше, чем вопросы власти, он научился добиваться власти при помощи доктрин. Итак, теперь диакон (впоследствии папа) Лев раздобыл заключение (естественно, опровергающее Нестория) своего друга Иоанна Кассиана, настоятеля монастыря св. Виктора в Марселе. Тот во времена Иоанна Златоуста жил в Константинополе, знал греческий и нашел титул «Богородица» (mater Dei; genetrix Dei) в самой Библии! Целестин и Римский синод 11 августа 430 г. вынес решение против Нестория, так сказать, коллегиально и, как сообщает с imprimatur Хамман/ Hamman, «не исследовав документы». Папа милостиво уполномочил Кирилла вместо себя (vice nostra usus) «со всей сторогостью» покончить с «лжеучением» Нестория, с «ядом его проповеди». Одновременно папа резко одернул Нестория, потребовав от него в десятидневный срок отречься «и публично, и письменно от вводящих в обман новшеств». «Мы готовим, - грозил он ему, - каленое железо и ножи, так как нарывы созрели настолько, что их невозможно более запускать и пора вскрыть». Кирилла же римлянин считал «единомышленником во всем», «испытанным и могучим защитником правоверия». Он нахваливал его: «Ты распознал все ловушки лжеучения» - и поощрял: «Такие нарывы следует вырезать… Сделай же зто…»

И Кирилл сделал. Он продолжал собирать материал против Нестория, как и раньше не заботясь о его достоверной интерпретации, он сознательно приписал Несторию, который считал правильным называть Марию «Матерью Бога», ложные доктрины. Император упрекал Кирилла в «задиристости», «хаосе» и предостерегал его: «Знай же. что церковь и государство - едины. Они по нашему приказу и Промыслу нашего Господа и Спасителя будут едины вечно… Мы ни при каких обстоятельствах не потерпим, чтобы в городах и церквах из-за тебя возникали волнения». Феодосий был на стороне того, кого он призвал в Константинополь. Нестория защищала и императрица Евдокия, столь же прекрасная, сколь и образованная дочь афинского философа. Но как раз в Константинополе у патриарха уже было множество врагов - прежде всего, интриганка Пульхерия (399-453 гг.), старшая сестра владыки, которую Несторий критиковал за тайные нарушения данного ею обета девственности и которой, по настоянию Евдокии, пришлось в 439 г. покинуть двор. Кроме того, оппонентами патриарха были различные секты, с которыми он боролся, вплоть до применения кровавых методов. В этом споре Кирилла поддерживало многочисленное монашество столицы, руководимое аббатом Далмацием. По заданию Кирилла они будоражили общество и распространяли ложные слухи о Нестории. К примеру, что он-де глашатай двух сыновей Бога, двух ипостасей (hypostaseis) в Христе, что он якобы видит в Иисусе только человека, и ничего более. Атакуемый Несторий поспешил с помощью Феодосия созвать на Троицу 431 г. в Эфесе, столице провинции Азия, имперский Собор, не подозревая, что именно на этом Соборе ему суждено было быть низложенным⁵².

Когда в 1931 г. папа Пий XI распорядился о праздновании 1500-летия Эфесского Собора, он лгал в своей энциклике «Lux veritatis», что Собор был созван по приказу папы (Iussu Romani Pontificis Caelestini I). В действительности созыв имперских Соборов, со времен Никеи, всегда являлся прерогативой римского императора, а не римского епископа! Ни один из восьми Вселенских Соборов старой церкви (вселенскими, по причине своей исключительной важности для церкви, они, правда, были признаны значительно позже) не созывал, не открывал и не вел «папа». Не им утверждались и решения Соборов. Все это, прямо или косвенно, делалось императорами. Императорское право созыва Соборов доказано давным-давно, прежде всего Ф. К. Функом/ F. X. Funk. Правители вовсе не присвоили себе это право, церковь уступила его «без разговоров» (X.T. Бек/ H.-G. Beck). То же самое, кстати говоря, относится и к праву председательствовать, лично или через своих представителей, на синодах: в том числе на незначительных, патриарших синодах и на Поместных Соборах - а также к праву подписывать их решения и придавать им законную силу. Монархи могли посредством выбора места проведения и отбора участников влиять на духовное и дисциплинарное содержание этих собраний. Императоры отдавали распоряжения о выработке символов веры и внедряли их. И не кто иной, как учитель церкви папа Лев I признал за императором непогрешимость!

Феодосий II 19 ноября 430 г. назначил на Троицу (7 июня) 431 г. открытие Собора в Эфесе. Целью Собора было объявлено укрепление мира и покоя в церкви, хотя на практике эти Соборы, как правило, приводили к обратному. «Благо нашей Империи, - писал император, который с самого начала враждебно относился к Кириллу и упрекал его в высокомерии, интриганстве и склонности к спорам, - зависит от религии. Империя и религия взаимосвязаны, они тесно переплетены и развиваются к взаимной выгоде… Но прежде всего мы добиваемся уважения к делам церкви в той мере, в какой это требует Господь…»⁵⁴.

Это императорское послание о созыве Собора демонстрирует тесную взаимосвязь империи и религии. Они зависели друг от друга и надеялись извлечь выгоду друг от друга. А то, что как раз церковь была ненасытна, видно из письма папы Целестина к Феодосию II от 8 мая 431 г.: «Дело веры должно быть для Вас важнее Империи. Ваше Величество должны больше заботиться о мире в церкви, нежели о безопасности всей земли. Вам все удастся, если в первую очередь будет сохранено то, что является наиболее ценным для Бога»⁵⁵.

Значение этих строк трудно переоценить: это зеркало римско-католического мышления во все эпохи и по сей день. (О чем наглядно свидетельствует политика влиятельных клерикальных кругов, включая папу Пия XII, по вопросу об атомном оружии.) На первом месте самое ценное - церковь. Ее дело важнее, чем судьбы Империи; ее покой - то есть не что иное, как ее выгода - важнее, чем «безопасность всей земли»! Иезуит Хуго Ранер/ Hugo Rahner торжественно комментирует: «Превосходство церковного над государством…»⁵⁶.

В Эфес были приглашены все митрополиты Востока и Запада, а также епископ Рима Целестин, пославший вместо себя легатов, и Августин, о чьей кончине, последовавшей за четыре месяца до Собора, при дворе еще не было известно.

Первым прибыл Несторий. Его сопровождали шестнадцать епископов и эскорт солдат, «как если бы он шел на войну» (Хефеле/ Hefele). При этом солдаты были «самыми миролюбивыми среди собравшихся бойцовых петухов» (Дальмейр/ Dallmayr). Позднее патриарх вместе с шестью или семью верховными пастырями отказался появиться на Соборе до прибытия всех участников. Присутствовали: местный епископ Мемнон, со всей своей епархией занимавший сторону Кирилла; епископы Малой Азии, которые пытались освободиться от господства Константинополя; прибывший с пятнадцатью палестинскими прелатами Ювеналий Иерусалимский, честолюбивый оппортунист, стремившийся к независимости от Антиохии и повышению статуса своего кресла до патриаршего. Он с самого начала тяготел к Кириллу. Сам же Кирилл прибыл морем и уже с Родоса сообщил домой: «Милостью и человеколюбием Христа, нашего Спасителя, мы пересекли это огромное и широкое море при мягких и умеренных ветрах…»⁵⁷.