Поиск
XXV.
И Петр ответил тихо и глубоко:
— Так жить, как мы живем, я больше не могу,
И новый день встречать уже жестоко!
Мне надо все и всех, а не тебя одну,
Тебя одну, ушедшую далеко…
Ведь ты сама живешь уже другим,
Ведь ты сама мечтаешь одиноко
О том, что создано давно былым твоим…
И у тебя не удалась попытка,
И для тебя наш мир разбитый — пытка,
И оттого мечтаешь отдохнуть
Там, в тихой заводи, где начинался путь.
XXVI.
— И ты права — тебя он встретит лаской,
Твой старый дом; теперь он сирота;
И прежняя тоска забрезжит тихой сказкой -
Ты ведь его теперь, ты ведь теперь не та…
Ты вся изранена — нет ранам исцеленья,
Познанья ранам, но в них смерти нет:
В них жизни медленное, вдумчивое тленье,
Им надобен с половичками лазарет,
Им надобны часы без ожиданья,
Ритмически-размерного мельканья
Прозрачных, выветренных тщательно минут -
И труд, какой-нибудь знакомо-легкий труд…
XXVII.
— Поверь, что в тетке встретишь ты подругу,
А уж не тетку… Чем ей заедать
Тебя теперь — на это есть прислуга!…
И будет ей что разсказать, узнать,
Сравнить, поведать старые секреты…
Ведь у нее был тоже перелом,
И много было струн мечтательно задето,
И много ран нанесено в былом…
И встретишь ты ее уж не сухой каргою,
Но чуть мечтательной, со странной глубиною
Не даром давшихся, но вымученных слов,
В которых тайный мир загадочен и нов…
XXVIII.
— Кому из нас расстаться тяжелее,
Спроси все комнаты, в которых жили мы,
Спроси все сосны, тропки и аллеи,
У звона дня и у шептаний тьмы!
Ты будешь жить теперешним страданьем
И будешь мудрости учиться у него,
И будет каждый день обвит воспоминаньем,
Как святцами, и, если ничего
Не позабудет сердце до могилы,
Воспоминанья горя станут милы…
А если встретится когда-нибудь другой,
Ты горько будешь сравнивать со мной!
XXIX.
— Нет, все не то я говорю!… Не слушай!
Измучался ли, слишком ли люблю,
Но все мои слова моих страданий глуше
И все не то, не то, не то я говорю…
…А у меня не будет ни уюта,
Ни тетки, ни спокойно-ровных дней,
И будет двойственною каждая минута:
Моя действительность и ты, и ты над ней.
Но я беру у жизни тяжкий жребий —
Как птица, заблудившаяся в небe,
Я буду одинок, но взлета моего
Не променяю, скорбный, ни на что!
XXX.
— Найду я в человеке человека,
Не надолго, быть может… Припаду
К ребенку, к полумертвому калеке,
И маленький костер из мук их разложу…
И с ними мы найдем невидимое счастье,
Невидимую радость бытия,
Которое, как солнце сквозь ненастье,
Маячит, в повседневности горя.
Уйду в озлобленные, темные деревни,
Где Саваоф еще владычет древний,
И сгину там среди сердец простых,
Средь глаз восторженных, как небо голубых.
XXXI.
Вошла хозяйка с Дюдькой неизменной,
Линючей кошкой на засученных руках,
И прислонилась к притолке смиренно,
И слизывала сало на щеках
Мурлыча кошка… И тянуло чадом,
И пригарью из коридора… «К вам
Какая-то мадам!» И пронизала взглядом
И Кадю и Петра… «Оне остались там -
В передней… Проводить их?» — Проводите!-
И уж из чадной тьмы тянулись нити
Знакомых запахов, казалось, и шаги
Знакомо быстры были и легки.
XXXII.
«Ах, оба дома! Вот не ожидала…
Петюша, милый… Нет, он все такой,
Как раньше! А уж Кадя насказала:
И похудел, и постарел… Ну — бородой
Оброс и — только! Вышло очень мило.
Ну, как литература, как дела?
Ах, не забыть, пол Пелагея мыла
Там, на верху, и галстук твой нашла…
Вот — приезжай, и сам возьмешь, и будет
Приехать случай… Кхо! я вся в простуде…
У вас тепло, а у меня несет,
Как в решето — чини хоть каждый год!»
XXXIII.
— Куда ты, Петр? — «Я, может, помешала?
Ты, Петя, не сердись — я ведь сейчас уйду…»
Заторопилась тетка. Подбежала,
Схватила Кадя за рукав, к плечу
Прижалась, зашептала жарко: «Слушай!
«Послушай, Петр — оставь уж для меня
Свои причуды, тетку пожалей!» И глуше,
Как будто сердце самое тесня,
Сказала вдруг почти беззвучно: — Петя,
- Что ж, заслужила я еще и этой плети?
Да, да! И это все! И это — уж конец?
Нет смелости ответить? Трус, подлец!-
XXXIV.
…А над Москвой висел уж тяжкий, черный
Сгущенный чад — ночь встала над Москвой.
Автомобилей каркали волторны,
И слышен был трамвая близкий вой.
Слепые окна подозрительно щитами
Закрылись от прохожих; рысаки
Летели, грязь кидая веерами;
Трещали полицейские свистки…
И кто-то пьяный, грустный, одинокий,
На тумбe скорчившись — хоть близкий, но далекий
За мутной мглой глухого тупика — ,
Пел, пел без слов, — их отняла тоска.
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: