Поиск
Глава вторая
I.
Нет — ночь Москвы страшнее ночи леса!
Как звери спящие, лежат вокруг дома,
И с улицы от них лишь легкая завеса —
Блестящей проволоки редкая тесьма.
Касаешься их лап протянутых — подъездов,
И крыльев сложенных — с секирами оград,
И дышит пасть двора, и — страшных птиц нашесты —
Леса, таинственно забитые, торчат.
Бегут таинственные сгорбленные люди,
И в сизом ресторане, на посуде
Лежат пещерками салфетки, и в окне
Официант брелок качает на руке.
II.
И сколько горечи в лице официанта,
И сколько горечи в названьи «человек!»
Вот он один перед лицом гиганта,
Во чреве страшного чудовища навек.
Он высосан, обглодан вурдалаком;
С прической, с миною лица и сюртуком
Он слит, как Редерер с его товарным знаком,
Он выбит, как деньга с решеткой и орлом.
И только ночью на окнe, играя
Брелоком, что-то силится страдая
Переменить в застынувших глазах,
И тускло в них перебегает страх.
III.
Из-за угла метнувшись, пронесется
Безумное тра-та-та-та, трар-та,
И скомканная тень на камнях оборвется,
И — снова каменная злая пустота.
И женщина с парижского Монмартра —
Ночная бабочка у круга фонаря,
И шепот двух влюбленных: завтра, завтра…
Над ними поднято сверканье лезвия
Неумолимой черной гильотины:
Ей — ужас смятой утренней перины;
Им — пыль конторки, свист веретена
И чахлый день за рамами окна.
IV.
Петр долго шел по улицам вертлявым,
По узким переулкам, площадям,
Мостам и перепрыгивал канавы,
И в подворотнях хлюпал по ручьям
Лил дождь осенний — мелкий и колючий,
Плевал в лицо, стекал за воротник
И вдруг переставал… Очерчивались тучи,
И месяц тонкий в их лохмотьях ник…
Петр вдруг узнал знакомую дорогу,
И, присмотрясь, увидел понемногу
Столбы заставы, церкви-близнецы
И полосу кладбищенской стены.
V.
Горбатыми дорожками, с сияньем
В листве унылых красненьких лампад,
Он шел, и каждый шаг безмерным был страданьем,
Он отдыхал у маленьких оград
И слушал шум деревьев и далеких,
Бегущих по мосту, серьезных поездов;
И ныли ноги в сапогах высоких;
И тьма казалась пылью огоньков…
Вставал опять и дальше шел устало,
И горьковато листьями дышала
И тосковала осень, и песок
Хрустел, на что-то жалуясь, у ног…
VI.
Ах, осень, на весну ты так похожа:
И дождь и грусть тяжелых облаков…
И только двойника ты возмужало-строже,
Осенняя тоска познала гнет тисков.
Но обе вы безжалостны до время:
Ты — к будущему, к прошлому — она;
Ты гонишь свой покой, свой снег, как бремя,
Как смерть, которая тебе еще страшна;
Она свои снега досадливо торопит,
Как цепи отрочества, и в потоках топит…
Хотя тебе они назначены в удел,
А ей — архив давно решенных дел!
VII.
Подросток-девушка со старой девой близки:
Сантиментальны oбe до конца,
У них обеих реверансы низки,
У них обеих сувениров тьма.
И кто смешней из них, кто жалче, трудно
Решить, но будущее знает наперед,
Что ждет его со старой девой нудно,
Что с девушкой его красиво ждет.
Еще день-два: весна благоухает
Цветами нежными, ветвями помовает,
А осень, как вода лесного родника,
Прозрачно стынет, холодно звонка.
VIII.
И Петр нашел в кустах свою могилу,
Прильнул с зажженной спичкой — да, она:
Обломанные свиснули перила,
И столбик-аналой святые письмена:
«Блаженни страждущие» скрыл под паутиной
И листьями… И, жутко наступив
На бугорок под старою рябиной,
Петр вспоминал двойной, далекий миф.
И, новый Агасфер, поник под ношей горькой
Забытых лет и вглядывался зорко
В страданье каждое в клубке сплетенных дней
И не нашел ужасней и темней.
IX.
Там — в прошлом — не было страданий затаенных,
Там было вынесено на поверхность все,
И, буднями глухими оскверненных,
Несложных мук тупилось ocтpиe.
Пикет да водка, да чубук тяжелый,
Да два-три собутыльника, халат
И Лютня между ног, и череп голый
В скуфейкe… Все вошло, все стиснулось в уклад!
И хоть он сам был чужд в душe укладу
И мать, потом жена, кричали «Нет с ним сладу!»
И нигилистом был он окрещен —
Однако был и он, как все, порабощен.
X.
Порабощен, по крайней мере, с виду,
И если он небрежно разбивал
Под ахи родственников нужную Киприду,
Подарок князя Т., и если пышный бал
Он разгонял суровым сквернословьем
И карманьолу, вместо гимна, пел,
И вольнодумствовал — он был прикрыт сословьем,
И сам князь Т. все потушить умел.
И было так, как будто карманьола
И сквернословие приправой были, школой
Российского дворянства, потому
Что прикрывали и насилие и тьму.
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: