3 (обновление от 28.06)

Пришел поддержать меня? Я была очень благодарна, что он не извиняется за тетю Люду напрямую. Да и сама хороша… Обычно я не реагирую так остро, ведь обижаться — значит показать обидчику, что его слова достигли цели. Но сегодня как с цепи сорвалась.

Довольный, как кот после сметаны, Женька откинулся на локтях и сощурился на солнце. Футболка немного задралась, обнажив загорелую, поросшую редкими волосами кожу над штанами.

Я отвернулась. Что отвечать про куриные ноги и оливье не знала, в голове крутились только торсы, длинные мужские пальцы и какие-то многочлены.

— То есть, ты у нас учительница. Как и собиралась, — Женька прервал затянувшееся молчание. Кивнув, я отпила чай.

— Если я что-то решила…

— То не отступишь, ага, — закончил он за меня. Надо же, помнил мою любимую присказку. Когда я так заявляла лет в четырнадцать, то представляла себя какой-то одинокой волевой героиней, Жанной Д’арк или Кларой Цеткин, не меньше. Одна против целого мира.

В последние годы желания волевого одиночества у меня поубавилось.

— И как оно? Работать с детьми. — Женька нагло присвоил мою кружку и сделал из нее большой глоток. Вздохнув, я протянула ему оставшуюся сушку, которую он с удовольствием проглотил.

— Так же, как со взрослыми, — ответила я. — Иногда сложно, иногда весело. Недавно были с Галкой в клубе…

Женька округлил глаза.

— А вот это интересно. Часть педагогической работы?

— Не перебивай. Так вот, были в клубе, я в мини и на каблуках, с каким-то безумным макияжем…

— Не надо, тебе не идет.

Я посмотрела на него с укором.

— А тебе откуда знать, что мне идет, а что — нет? Ты меня на каблуках не видел.

Женька кивнул.

— Не видел, но посмотрел бы. И заставил переодеться.

Фыркнув, я легонько стукнула его по макушке. Рука сама поднялась, по старой привычке, и сперва я испугалась — как он отреагирует сейчас? Понравится ли взрослому мужику, что его щелкают по затылку? Но Женька, весело сощурившись, отпрянул в деланном испуге, и я немного расслабилась. Все-таки некоторые вещи не меняются.

— Так вот, — продолжила. — выходим мы на свежий воздух, Галка закуривает, я рядом стою. И тут у соседнего дома останавливается машина, и выходит девочка из моего класса, вместе с родителями. Видимо, только с дачи приехали, в пробке стояли… Знаешь, иногда до самой ночи простоять можно!

— Знаю, еще как.

— Ну вот. Я и сделать ничего не успела, как она меня заметила. Машет и такая, на всю улицу: «Элина Николаевна, добрый вечер! У нас завтра литература или русский?»

— Русский. Матерный.

— Да ну тебя, она же ребенок. И на матерном я не умею…

— Это будешь кому-нибудь другому рассказывать. Помнишь Лесную улицу?

Я усмехнулась. Нам тогда было лет по девять или десять, и мы часто играли рядом с дальним проулком деревни. Администрация почему-то нарекла его Лесной улицей, хотя улицей там и не пахло: между шестью домами кривилась узкая дорога, западая в глубокие, наполненные водой ямы. В последнем доме — избе, выкрашенной в зеленый, — жили мальчишки-близнецы. Старше нас всего на год, но вредности и злости в них было на шестерых. И развлечения под стать: то дворняг камнями гоняют, то стреляют по нам из рогатки, то с велосипеда столкнут, когда мимо проезжаешь.

Однажды один из близнецов забросил наш велик в канаву, в самую крапиву. Тогда Женька не выдержал и полез на него с кулаками. Ну а где первый, там и второй, и вскоре они катались по земле уже втроем, отчаянно пыхтя и лягая друг дружку в живот. Я возмутилась — как же так, моего брата, моего другана бьют?! Подскочив, я по-девчачьи вцепилась в светлые вихры одного из мальчишек и оттащила, выкрикивая все матерные словечки, когда-либо услышанные от родителей. А когда тот взвыл и принялся выкручиваться, укусила его за ухо, совсем как Майк Тайсон. Такого безобразия мальчишка не ожидал и, завопив, сбежал к себе во двор. За ним скрылся и второй, пообещав рассказать все маме. А мы с Женькой, гордые и растрепанные, вытащили велосипед из канавы. Он сел за руль, я — на багажник, и мы покатили дальше.

— А помнишь, ты забралась вон туда, — сказал Женька, указав на кряжистую, замшелую яблоню, росшую у забора. «Мама-яблоня», прародительница остальных яблонь в саду. — Сказала, что лазаешь не хуже меня, а сама свалилась вместе с веткой.

— Я и лазила лучше, — фыркнула я. — Просто дерево старое.

— Ага, ну да, — поддразнил меня Женька и чуть снова не получил подзатыльник.

— Сначала сандалия упала, прямо тебе в лоб. А потом и я сама…

— И нас в угол поставили.

— В углы, — поправила я. — Тебя на кухне, а меня в бабушкиной спальне. А ты ко мне пришел.

— Я помню, — сказал Женька, задержавшись взглядом на моем лице.

Я тоже помнила. Наступили сумерки, страшно было до чертиков. Дом скрипел и дышал, по углам все мерещились какие-то монстры. В семь лет чего только не чудится во тьме. Помню, я стала плакать, а Женька пробрался ко мне и обнял. И велел не плакать. «Плакса-вакса», так назвал.

Так же он сказал десять лет назад, когда его увозили в Лондон.

Что-то внутри меня болезненно сжалось, стало нестерпимо горько.

— Пойду в дом. Может, чем помочь надо, — торопливо сказала я. Женька кивнул и залпом допил мой чай.

— А я сгоняю в магазин, — сказал, вручив мне пустую кружку. — Надо мяса для шашлыков купить.

И он вразвалочку пошел к воротам, приминая газон и переступая аккуратные бабушкины клумбы.

Галку я нашла в нашей комнате. Она лежала на кровати и листала глянцевый журнал с какой-то звездой на обложке. Звезда была в купальнике и призывно улыбалась, напоминая о запущенной диете.

— Куда Женю дела? — поинтересовалась Галка. — Тетя Люда вся испереживалась.

Я пожала плечами.

— Он сам делся. В магазин, за мясом. А тетя Люда… Скажи лучше, из-за чего она не переживает.

Галка закатила глаза к скату потолка.

— Из-за своей жопы, например? — Она махнула на меня рукой. — А ты еще на свою что-то гонишь.

Я села к ней на кровать. Так хотелось поделиться с Галкой наболевшим, всеми своими страхами… Но не могла. Сказать об этом — сразу в психушку отправят.

— Слушай, а ты помнишь, как я с яблони упала?

Галка зевнула, прикрыв рот рукой.

— Неа. Зато теперь понятно, почему ты косолапишь.

Я хотела было ответить, но зазвонил мобильник. Галка бросилась на него, как коршун на добычу. Глянув на экран, она растеряла весь энтузиазм и забросила телефон в конец кровати. Накрыла ладонями лицо, будто от чего-то смертельно устала.

— Опять реклама.

— Ждешь звонка?

— Не могу Пашку поймать, — сказала она.

— Он приедет?

— Вряд ли. Ему надо маме помогать, он срочно в Тулу сорвался. А сейчас вообще недоступен.

Последнее время Паша слишком часто пропадал. Но это замечание я решила оставить при себе. У Гали с ее женихом были странные отношения. Вместе они трещали, как сороки, не отлипали друг от друга. Но без Пашки Галя позволяла себе ходить по клубам, встречаться с друзьями, большая часть которых была парнями. У некоторых из них она ночевала, я это знала.

Обычно невесты так себя не вели. Что-то мне подсказывало: либо Гале Паша не больно-то нужен, либо у них проблемы. Мне она ничего не говорила, молчала как рыба… Хотя, может оно и правильно. С серьезными отношениями у меня по жизни как-то не сложилось, и посоветовать что-нибудь дельное я не могла.

Вечером были шашлыки. Папа с дядей Сашей колдовали над мангалом: дули, махали на него картонкой, ворошили угли палкой и поливали водой. Настоящий языческий обряд, не хватало лишь бубнов. Дядя Андрей, как водилось, в готовке шашлыков не участвовал и постоянно говорил с кем-то по мобильному телефону, расхаживая взад-вперед по лужайке. Галка подливала себе и мне вина, мы постоянно чокались с бабушкой, выдумывая все новые и новые тосты: за здоровье, счастье, радость, хорошую погоду на майские праздники и ёжиков — в тот момент Женька поймал в саду ежа и принес его, держа в рабочих рукавицах. В отношении Женьки я даже немного расслабилась. Перестала на него коситься, а когда он со мной заговаривал, отвечала, не задумываясь и не смущаясь.