505 год, по летоисчислению Нового мираРусское поселение

Только не спрашивайте что и почему.

Так получилось. Всё. Точка. И это касается только нас двоих.

Осторожно высвобождаю руку и одеваюсь. Ленка ещё спит, по детски подсунув ладонь под щеку. Уткнувшись носом в подушку, как наш Рино. Я посмотрел на неё и даже улыбнулся. Мирная такая картина получилась. Домашняя.

Выхожу на улицу, застёгивая на ходу рубашку. Пока Лена спит, мне надо найти Чамберса. Он что‑то говорил про небольшой отдых, но после письма Виктора, надо обсудить ситуацию. Если так и дальше пойдёт, то можно и до Базы не добраться.

Задумавшись выхожу на улицу и иду по направлению к берегу. Там, рядом с домами поселенцев, стоят наши машины. Ребята отсыпаются после вчерашней гулянки. Навстречу идёт староста. Судя по его движениям, он ещё не протрезвел. Рядом с ним ползёт ещё один поселенец. С кожаной папкой под мышкой. Господи, уже и здесь бюрократы образовались! Белая кость, дьявол их раздери! Прохожу мимо этой парочки, но через несколько шагов останавливаюсь. Потому что мне в спину несётся пьяный рык старосты.

– Нардин, стоять!

– Чего?!

– Вы… Ты арестован!

– Ты что, старик, белены объелся?! С ума сошёл? Убери пистолет, придурок!

– Нет, – староста качается из стороны в сторону, но пистолет держит твёрдо и уверенно. Эдак он и выстрелить может. – Я тебя задерживаю. За сопротивление… ик… Ордену.

– Я сам тебе и Орден, и Сопротивление, твою мать! Французское. Убери ствол, от греха подальше. Пока его в твою задницу не засунули.

– Нет, – он мотает головой с упрямством осла. Потом неожиданно рявкает, как наш капрал в Кастельнодари. – Нардин! Сдать оружие!

Судя по его виду, этот болван не шутит. Нет, я конечно могу отдать ему оружие и разойтись тихо и мирно. Он пойдёт дальше пить, а я? Сидеть под замком, пока наши не проснуться? Не самый лучший вариант, вместо заслуженного завтрака.

– Пойди проспись, – я ещё пытаюсь договориться, но судя по его, налитым кровью глазам, он меня не слышит. Ему пострелять захотелось.

– Сдать оружие!

Выстрел! Пуля бьёт в землю рядом с моим ботинком, поднимая облачко пыли. Ничего себе! Староста пытается что‑то сказать, размахивая пистолетом, но я уже слышу.

Ухожу влево, разворачивая тело боком и рву пистолет из кобуры. Выстрел! Мягкий толчок отдачи и староста дёргается. У сорок пятого мягкая отдача. Это вам не резкая люгеровская девятка. Только в детективах, с бумажными обложками сорок пятый «лягается как слон». Ещё два быстрых выстрела и тело валится на землю. Бесформенно и мёртво. Как мешок с навозом. Делаю шаг и чувствую боль в ноге. Твою мать! Этот придурок успел перед смертью нажать на спусковой крючок и выстрелить. И даже попасть. Снайпер придурошный! Выпущенная им пуля попала в застёжку набедренной кобуры и ушла в сторону, распоров мясо на внешней стороне бедра.

Его попутчик, тот самый, с кожаной папкой, смотрит на убитого старосту. Большими, круглыми от удивления глазами. Смотрит и прижимает к груди папку с документами, словно загораживается ей от пули. Вот идиот! Я даже и не думал в него стрелять. Он то здесь при чём?

Разбор «полётов» был коротким. Мне повезло – всё происходившее на улице, видела семья поселенцев, живущих по соседству. Кстати, они даже удивились, – какого дьявола я так долго уговаривал убитого старосту. По словам мужчины, – стрелять надо было раньше. Так или иначе, но в посёлке придётся проводить новые выборы. Хотя… Это уже дела поселенцев. На решение Демидова, уйти из посёлка, эта смерть не повлияет.

– Видишь, с чем приходится работать? – кивает Демидов и горестно отмахивается. – И вот таких идиотов, в посёлке, больше половины. А ты ещё спрашиваешь, почему мы уходим? Потому, что большинству нужна не свобода, а царь. Добрый и глупый. Который разрешит пить и воровать деньги. Идиоты. Допустит несколько таких придурков к кормушке, а те, долго не думая, поставят вертухаев, чтобы остальные пахали на чужого дядю. Задавят и заставят пахать. На Орден. И назовут это дело дерьмократией, мать их так…

– Ладно, не кипятись. Всё хорошо, что хорошо заканчивается.

– Дырка в ноге, это нормально? А если бы во лбу дырку нарисовал? Оно тебе надо?

– Закопали бы.

– Его бы точно закопали. Живьём, – добавляет Демидов. – Но и тебя бы похоронили. Эх, дела наши тяжкие…

Рану в бедре залатали. Если честно, я бы и Лену не звал. Чтобы не слушать причитаний и обещаний «пристрелить собственноручно», когда заживёт. И не видеть довольную ухмылку Шайя, сопровождавшую эти обещания. Карим глубокомысленно кивал и обещал ей помочь, если понадобится. Ленка показала ему кулак и предложила его самого закопать. Прямо здесь, на окраине посёлка. В общем, – попало всем, включая Джека, который не вовремя сунулся со своими советами.

А через два дня мы ушли на север. Точнее – на северо‑восток. Вдоль побережья. Передо мной, на коленях лежит карта, с нанесённым маршрутом. Не доходя до уничтоженного форта Ли, мы повернём на север и уйдём в саванну. Ну их к дьяволу, этих вольных бродяг с автоматами!

За несколько часов до нашего отъезда, посёлок покинул Аверьянов и Демидов со своими парнями. Вместе с ним ушло двадцать человек из числа русских поселенцев. Четверо ушли на грузовике, а остальные на вельботах, вдоль берега.

Мы довольно тепло попрощались с мужиками и разбежались. Каждый по своей дороге. Кто на запад, кто на восток. Так часто бывает. Ничего, как выразился Аверьянов: «Ну, парни, бог даст ещё свидимся!»

Мне пришлось пересесть в машину Козина. С раненой ногой не попрыгаешь, а передовой дозор часто останавливается. Ладно, потерплю немного.

И опять потянулась эта бесконечная дорога. Между оврагов и валунов. Пыль, солнце и жара. Ничего не меняется. Уже знакомые пейзажи и знакомые вешки, сделанные из пустых бочек. Когда мы проезжаем бочку с номером двадцать три, Саша невольно морщится. Видно не забыл ту ночь. Ночь ножей и перерезанных глоток, – как выразился Карим.

– Ну и дорога! – выругался Шайя, когда вечером мы остановились на привал. – Тьфу! Скучно как в католическом монастыре. Был бы девушкой, в пути и заняться было бы нечем.

– А ты был в католическом монастыре? – живо интересуется Эндрю, открывая банку консервированных бобов с мясом.

– Карим! – хором возмущаются Настя и Лена. – Ты и монастырь! Побойся бога!

– А как же, – важно кивает Шайя, – был конечно. В женском. Вместе с Медведем. Только нас оттуда выгнали. За профессиональную, – он назидательно поднимает указательный палец, – за профессиональную непригодность.

– За какую? – Саша Козин от смеха заваливается на спину и долго ржёт. – Ональную?

– Ну вас к дьяволу, парни! Ничего не понимаете в святых вещах и мощах, – отмахивается Карим. – Нет в вас должного почтения к святой римско‑католической церкви. Тьфу на вас, мерзкие богохульники.

Джерри сидит неподалёку от нас и презрительно морщится, слушая наши грубые, как он говорит, «казарменные шутки».

Отношение к католикам у Карима особенное. Одна из его симпатий была ревностной католичкой. Даже пыталась уговорить перейти в лоно католицизма. Так сказать, – обрести свет истинной веры! Увы, как утверждал Шайя, его, в те далёкие времена, интересовало совсем другое «лоно». Так или иначе, но он до сих пор вспоминает, как родители девушки вели богоугодные разговоры и уговаривали его сменить веру. После этих разговоров он возвращался в казарму в очень хорошем настроении. Говорил, что ничто так не бодрит старого парижанина, как богословские беседы на тему «греховные связи» и «порочное незачатие». Потом эта девушка встретила доброго католика, а Карим получил отставку от семьи и полное «отлучение» от девичьего тела. Надо сказать, что Шайя долго сожалел о этой потере. Вспоминал о девушке в самых нежных выражениях и широко разводил руки в стороны, показывая габариты её хм… непоколебимой веры.

Парни довольно ржут и даже Джерри невольно улыбается, слушая эту историю. В этом весь Карим. Все вокруг веселятся, а он довольно усмехается и ворошит угли костра. Потом, когда каждый вспомнит свою историю, Шайя как‑то выключится из разговора. Так часто бывает. Он смотрит на огонь костра и задумчиво теребит шнурок со своим серебрянным талисманом. Поймав мой взгляд, он смущённо улыбается и пожимает плечами.