Глаза Гэвина расширяются.

— Что!? — вскрикивает он.

Над столом проносится дружный взрыв смеха.

Пока все отвлекаются на Гэвина, слабость одолевает меня. Я не могу побороть искушения взглянуть в ту сторону, где оставались Маккензи и Гэйдж. Из того, что я вижу, сейчас между ними оказывается приличное расстояние. Они присоединяются к другим и оживленно беседуют. Маккензи сгибается пополам от смеха, придерживая себя за плечо дамы, стоявшей рядом с ней, которая также заливисто смеётся.

— На что это ты уставился? — спрашивает Гленда, проследив за моим взглядом. — О! Наша девочка смеется. Это хорошо. Давно мы не слышали ее заливистого смеха.

— Ма! — вскрикивает Билл. — Это не наше дело!

— Да тьфу на тебя! — Гленда взмахивает рукой в сторону Билла, как бы отстраняясь от него. — Я — старая женщина. Все — мое дело. К тому же, я говорю только правду.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, мое любопытство задето.

Гленда наклоняется вперед, уперев морщинистые локти в стол. Билл посылает ей предупреждающий взгляд, который она попросту игнорирует.

— Да! Я имею в виду именно то, что сказала. Это так здорово — увидеть ее снова смеющейся. Когда она вернулась домой два месяца назад, она была на себя непохожа. Блеск в ее глазах исчез. Она не смеялась. Она едва-едва улыбалась, и то только тогда, когда была вынуждена. Единственный момент напоминал нам о прежней Маккензи, когда по понедельникам приходил тот букет цветов, возвращающий ее к жизни.

Я снимаю очки и бросаю их на стол. Нет необходимости надевать их: облачность настолько густая, как будто солнце перекочевало с неба. Так приятно сознавать, что это я вызывал ее улыбку, и в то же время больно от того, что опять же я стал причиной ее горя.

— А что изменилось сейчас?

Гленда улыбается, положив руку поверх моей.

— А как насчет прошлой ночи?

Мой взгляд опускается на ее морщинистую руку, нежно сжимая ее и поднося к губам.

— Спасибо, бабушка. Мне необходимо было услышать это.

— Услышать что? — голос Маккензи раздается за моей спиной. У меня кружится голова при взгляде в ее глаза.

— Что он — самый сногсшибательный парень на свете, — отвечает Гленда, не пропуская ни одной детали.

Я отвечаю беспечным пожатием плеч.

— Кто может спорить с подобной мудростью?

Медленная улыбка расцветает на лице Маккензи.

— Хм, господин Вайз, встретил ты, наконец, свою судьбу?

Я наклоняю голову в сторону, поглядывая поочередно то на Гленду, то на Маккензи.

— Я встретил свою судьбу, когда встретился с тобой.

— Хромой! — стонет Гэвин сквозь фальшивый кашель.

— Серьезно, чувак. Ты мог бы придумать что-нибудь и получше, чем это, — замечает Джаред.

— Ты что, не уважаешь мою дочь? — дразнит Билл.

— А ну, вы все, оставьте его в покое, — защищает меня Линдси.

Голова Маккензи склоняется от смеха. Я машу руками, останавливая этот сыр-бор.

— Да, я согласен, это не лучшее мое высказывание.

— Так давай же, вдарь по ней, Дрю, мальчик мой, — произносит Гленда, ее голубые глаза азартно поблескивают.

Я постукиваю пальцами по подбородку, как будто обдумывая, что сказать дальше.

— М-да. Ну что же, давайте проверим, на что я способен.

Гленда тычет меня в бок, чуть не столкнув со скамейки.

— Пригласи ее на танец.

— Да, Дрю. Пригласи ее на танец, — верещит Линдси, радостно хлопая в ладоши.

— Да вы не серьезно, — открещивается Маккензи.

Кстати, она сказала, что не сядет рядом со мной. Итак, я встаю со своего места и предлагаю ей руку,

— Могу ли я пригласить тебя на этот танец?

Гевин фыркает.

— На это должно быть весело будет посмотреть.

Джаред подпирает кулаком подбородок, странная ухмылка блуждает на его лице, как будто он что-то знает и не рассказывает.

— Почему ты так говоришь? — произносит он.

Я мечу грозные взгляды Гэвину и Джареду, из разряда «идите к черту!». Всем, кто меня знает, известно, что я ненавижу танцевать. Не то, чтобы я не умею или не могу. Мне известны все виды танцев, известные человеку, ну и станцевать я могу любой из них. Без конца наблюдать за танцующей сестрой-близнецом, которая начала танцевать в возрасте трех лет, ну и время от времени быть ее партнером. Может быть, поэтому я так сильно ненавижу танцы. Обычно, если люди спрашивают меня, я отвечаю, что не знаю как. Это было именно то, что я ответил Оливии, когда она захотела пойти на танцы. Это сработало снова, но, подозреваю, моя выходка приобрела подобие сплетни.

Маккензи глядит на меня с любопытством:

— Я думала, ты не умеешь танцевать.

Я наклоняюсь и шепчу ей на ухо:

— А я думал, ты любишь танцевать?

Красивый оттенок красного опаливает ее щеки:

— Я люблю, — отвечает она.

— Ну... Тогда... Пойдем, потанцуем?!

Маккензи сначала глядит на меня, потом на мою руку. Она обводит взглядом стол и свою семью, которая подталкивает ее идти танцевать.

— Хорошо. Пойдем, потанцуем, — она качает головой, тихо посмеиваясь, и берёт меня за руку.

Я поворачиваюсь к своей обожаемой аудитории:

— Полегчало?

— Значительно полегчало, — поет Гэвин.

— Тогда вперед, — вмешивается в разговор Джаред.

— Удачи! — поддерживает Гленда.

Я провожу Маккензи в центр Шестой улицы, где создан импровизированный танцпол. Живые музыканты наигрывают быструю мелодию, и мы идем в такт музыке. Как только мы встаем в центр площадки, музыка сменяется.

Мужчина средних лет в очень узких джинсах, с бородой и в черной ковбойской шляпе начинает петь грустную песню. В его хриплом голосе сменяются поочередно звуки сожаления и печали. Слова песни рождают чувство ностальгии. Как если бы песня подобрана специально для меня. Он пел о том, как был счастлив, но не знал, что счастье быстро закончится, а если бы знал, ни за что бы не прекратил танцевать.

Я стараюсь не обращать внимания на текст. Маккензи поворачивается лицом ко мне, обхватывает меня за шею руками. Я обхватываю ладонями ее тонкую талию, привлекая ее ближе ко мне. Мы медленно покачиваемся в такт музыке. Чем дальше льётся песня, тем более странно я себя чувствую.

— Итак, — бормочу я, нарушая тишину.

— Итак, — повторяет она.

Неловкое молчание воцаряется между нами. Внезапно я чувствую, что если я что-нибудь не придумаю в данный момент, то потеряю ее навсегда. Я поднимаю голову к небу, ища подсказки у небес. Ничего лучше не приходит мне в голову.

— Ты очень красива сегодня.

Гениально! Просто блестяще! Я мысленно хлопнул себя по лбу. Да что же это я?

Она прячет улыбку, стараясь не встречаться со мной взглядом:

— Спасибо.

Ноги медленно скользят по танцполу. Большинство женщин предпочитают вести в танце, но не Маккензи. Она сочетается со мной шаг за шагом. Я кручу ее, ухмыляясь в ответ на ее крайнее удивление, когда после подкрутки она возвращается точно к моей груди.

— Я думала, ты сказал, что не умеешь танцевать, — говорит она с оттенком сарказма.

— А я думал, ты лучше меня знаешь, — медленно я отпускаю ее обратно.

Притянув ее назад, ее руки располагаются на моей груди. Я думаю, она слышит мое бешено бьющееся сердце. Я сверкаю улыбкой и подмигиваю ей:

— Разве это не ты танцевала со мной раньше, если ты помнишь?

Яркий румянец опаляет ее щеки, но в глазах отражается сожаление:

— Да. Это была я.

Наш танец на пляже не таил в себе ничего подобного. В том танце как будто встретились две души и соединились в единое целое. Он был полон огня и страсти. Мгновения того первого танца отпечатались в памяти навсегда. Этот танец нес с собою боль и сожаление. В нем не было страсти, только печаль. Я не мог отделаться от ощущения, что мы прощаемся.

Масса противоречивых эмоций мелькает на ее лице. Злость, гнев, обида, желание, страсть, любовь. Все это было. Еще была ли часть ее в выигрыше, я не могу сказать. Она кладет голову мне на грудь и мир словно растворяется. В моих объятиях, ничто другое не имеет значения. Всю боль, что мы причинили друг другу, ее бегство, моя ложь, наше прошлое, все это не имеет никакого значения. Мы должны исправить это. Вот зачем я приехал сюда. Чтобы исправить ошибки, начать все сначала.