…И вот снова в глаза слепяще сверкнуло летнее солнце. Отмыв угольную пыль и опять облачившись в свое платье, Милада вышла на белый свет.

Она, простилась с главным инженером и в ответ на приглашение пообещала, что обязательно зайдет к нему познакомиться с его женой и детьми. У выхода ее терпеливо ожидали все те же Зинаида и Петька, и Милада ничуть не удивилась этому. Прислонившись спинами к стене, они быстро, наперегонки, ели вишни, бросая их одну за другой в рот и ловко выплевывая черные, блестящие от сока косточки.

Зинка как ухватилась за руку Милады, так и не выпускала ее. У нее вдруг разболелся зуб, и Милада пошла с ней в аптеку и дала ей лекарство.

Потом они встретили того старичка, с которым Милада познакомилась в библиотеке, и он повел их всех к себе.

Обеденный стол стоял прямо в садике, у толстой виноградной лозы, ветви которой висели над ним, как зеленая арка, а между плоскими большими листьями и тугими, еще зелеными кистями винограда дымилось солнце. Жена старичка оказалась круглой, как мячик, седой толстушкой с веселым румяным лицом и карими глазами. Она накормила их украинским борщом, таким густым, что ложка в нем стояла, и розовой свининой, шпигованной чесноком. После обеда Милада долго рассматривала семейные фотографии детей и внуков, а старики наперебой рассказывали ей о них. Потом они снова шли куда-то по горячим от южного солнца улицам, под сквозной, легкой тенью молодых деревьев… И весь этот удивительный, жаркий день казался Миладе нескончаемым, как нескончаемой была эта длинная улица, ведущая через добрый маленький город, от человека к человеку, от сердца к сердцу, — светлая улица, по которой она шла, крепко держа легкую детскую руку.

Солнце садилось, когда Милада оказалась у Дворца культуры. Туда уже шли шахтеры. И Милада вошла в зал и села вместе с ними.

Лектор рассказывал о жизни великого композитора. Потом в зал хлынула музыка.

Когда Милада вышла на улицу, был поздний вечер.

Возле выхода под фонарем стоял Сергей. Он обегал весь поселок, разыскивая Миладу, и наконец примчался сюда. Она увидела его встревоженное лицо, поняла, как он волновался, и тут же стала смущенно оправдываться. Но Сережа только махнул рукой и сказал:

— Ну, слава богу, вы нашлись, мама Милада…

Она рассказала ему все, что увидела за день. И они пошли домой все по той же степной тропинке.

Милада слушала, что говорил Сережа, и ей казалось, что она прожила здесь не два дня, а много-много лет, полных тепла и покоя. И еще она думала, что пройдет время, она вернется к себе в Бернартов, и встанет в ее памяти эта безветренная степная ночь, треск кузнечиков, перебегающие, живые огни на вышке террикона, величавая, строгая темнота неба, предвещающая рождение новой луны.

И снова, как сейчас, она ощутит плечо Сергея рядом со своим плечом. И голоса жизни, то и дело окликающие ее в степи властной вспышкой огня, далеким говором возвращающихся домой шахтеров, лязгом груженных углем платформ, шумом бегущих по невидимому шоссе машин — все эти простые милые звуки жизни тоже прозвучат в ее ушах, точно голоса друзей, которых она нашла на земле.

Вот и все, что рассказала мне Милада Трантинова, мой дорогой друг. Я узнала все это от нее самой, когда приехала в ее дом в Бернартове.

Днем она всегда бывала занята, но по вечерам мы уходили к той сосне, под которой она когда-то учила арабский язык, или оставались у нее в саду и сидели на полянке возле старого тиса. Ласточки со свистом рассекали вечерний воздух. Было слышно, как вдали шумит трактор: это председатель Карел Дворжак возвращался с поля.

А потом мы шли в комнаты, где была прохлада и тишина. Я поднимаюсь вверх по лестнице, ожидая, что вот-вот скрипнет, словно вздохнет, деревянная ступенька и щелкнет выключатель. В комнате Милады лампа осветит стол, где тикают квадратные часы и лежат стопкой медицинские журналы, и стену, на которой висит портрет чешского учителя Яна Трантины — старого человека с седыми усами и светлыми, добрыми глазами Милады.

Так, вечер за вечером, Милада рассказывала мне свою жизнь.

Но сейчас я хочу объяснить, где я познакомилась с Миладой.

Я познакомилась с ней в Москве, когда она приехала туда после большого путешествия. Как и задумал Сергей, из Донбасса она отправилась в Крым, а потом полетела в Таджикистан и прочла там несколько лекций о своем методе борьбы с пендинской язвой. Все это было очень интересно, и я, может быть, еще расскажу об этом позже.

Потом она побывала в Ленинграде, а оттуда приехала в Москву. Те дни, пока она была в Москве, мы провели вместе.

Ее отъезд из Москвы я помню так живо, словно это было вчера.

Все утро мы ходили с ней по магазинам и пассажам, покупая подарки. Мне казалось, что она накупила их для всего Бернартова: большой клетчатый саквояж раздулся, как шар. День был жаркий, на лбу Милады блестели росинки пота, но она была неутомима и сдалась только тогда, когда уверилась, что все ее родные и друзья получат от нее памятку из Москвы. Когда мы добрались до гостиницы, Милада повалилась без сил на диван, а я пошла вниз за машиной, чтобы ехать на аэродром.

Вернувшись, я застала в номере Милады коридорного: он в нерешительности и удивлении глядел на вещи, сложенные в углу.

Там были огромные тюки, зашитые в мешковину, ивовые плетеные корзины, тюки поменьше, обвязанные шпагатом… Поверх них возвышался уже знакомый мне рыжий баул с выцветшими наклейками французских и итальянских отелей. Я попробовала поднять один из тюков и чуть не упала: так он был тяжел.

— Господи боже мой! Что вы туда положили, Милада?

— Саженцы, — сказала Милада и улыбнулась коридорному. — Кустарники и деревья, которые я посажу в Бернартове. Одно деревцо я оставлю себе, а остальные подарю соседям.

— Но почему они такие тяжелые?

— Как почему? — не поняла Милада. — Неужели ты думаешь, что я повезу их без московской земли?

— Ну, а эта корзина… Она такая тяжелая, будто ее набили камнями!

— Там действительно камни, — сказала Милада безмятежно. — Это камешки с берега в Коктебеле. Знаешь, какие они красивые? Вот этот молодой человек будет такой добрый, он нам поможет все это донести до машины… — Она улыбнулась проходившему по коридору хмурому толстяку в синем плаще.

Когда все мы гуськом, вместе с горничной, коридорным и толстяком, тащившим самый тяжелый тюк, спустились вниз, нас ждал шофер такси. Он хотел засунуть рогожные тюки в багажник, но Милада объяснила ему, что это невозможно: молодые саженцы могут сломаться, и лучше их привязать на крышу машины. Шофер начал доказывать, что такие тюки нельзя возить на крыше, а потом почему-то согласился и стал прикручивать веревку к дверцам машины, чтоб саженцы по дороге не упали. Я и сама не могу объяснить, как мы все-таки отъехали от гостиницы. Но, так или иначе, с березками и кустарниками на крыше, с коктебельскими камнями в багажнике, с множеством пакетов и сумок, засунутых в машину, мы все же добрались до аэродрома.

…Сквозь огромное окно вокзала мы с Миладой смотрим на взлетную дорожку, где уже стоит длинногрудый, белоснежный «ТУ-104». Рядом в кресле дремлет чопорный глухой швед с галстуком бабочкой; группа молодежи шумно провожает веселого белозубого негра; дама с цветами в руках молитвенно смотрит на знаменитого пианиста, улетающего в Нью-Йорк. Я люблю этот предотлетный хмелек, этот особый воздух аэродрома…

Но сейчас мне не до него. Я смотрю только на Миладу. Смотрю и вижу ее одну — маленькую, седую, в натянутом на уши сером берете, с черной бархоткой, повязанной вокруг горла и прикрывающей шрам от пулевой раны. Смотрю на ее лицо, волосы, подвижные маленькие руки.

И мне все кажется, что она похожа на мою мать.

Если когда-нибудь вы угадывали в чертах чужого человека, ничем не схожих с лицом вашей матери, это необъяснимое, пронзающее душу сходство, вы поймете меня.

И вот Милада поднимается по высокому трапу на самолет.