Пойти по следующему адресу у Натальи Павловны уже не хватило сил, и она поплелась домой.

Утром она встала рано и решила вымыть у себя в комнате окна. Она протерла их до зеркального блеска и, когда глянула сквозь чистое стекло на небо, в котором медленно плыло кучевое облако, вдруг — бог весть почему — решила, что не оставит поиска, пока не дойдет до конца. И вечером, отдохнув, отправилась на окраину города, в новый, недавно застроенный район, где жил четвертый по списку Луговой.

Дверь открыл молодой блондин в очках; он недоуменно смотрел на Наталью Павловну, пока та, заливаясь краской, спрашивала о подполковнике, готовая тут же повернуться и уйти. У этого Лугового были кудрявые взъерошенные волосы; за стеклами очков голубели большие детски внимательные глаза.

— Это мой дедушка, — неожиданно сказал он. — Входите, пожалуйста.

И Наталья Павловна вошла.

Это была маленькая современная квартира: почти пустая комната, низкие кресла, за стеклами встроенного книжного шкафа фотография седого Хемингуэя в белой кепочке, стоящего за рулем яхты. На столе лежала груда книг, папки, рукописи.

Когда Наталья Павловна объяснила, почему она пришла, молодой Луговой ответил не сразу.

— Конечно, вы поступили очень благородно, — наконец сказал он и потер лоб. — Но понимаете… Я ни разу не видел дедушки: когда я родился, его уже не было на свете. В детстве отец как-то водил меня на кладбище, но сейчас, честно говоря, я даже не помню куда. Отца перевели на Дальний Восток, он уехал туда вместе с мамой. Они и сейчас там. Я заканчиваю аспирантуру, занят по горло. Наверное, все это меня не оправдывает, но…

Послышались шаги, и Наталья Павловна обернулась. В дверях стояла высокая, стройная девушка с длинными прямыми волосами до плеч, в брюках и черном свитере.

— Знакомьтесь, это моя жена, — сказал молодой Луговой, и девушка, крепко встряхнув руку Натальи Павловны, сказала «Галя» и стала за креслом мужа.

— Вы должны нас понять, — сказала высокая. Галя твердо, смотря гостье прямо в глаза, и Наталья Павловна подумала, что в доме все решает, очевидно, Галя, а не внук подполковника. — Шурик кончает диссертацию, я работаю и учусь. Мы оба в спортивных командах. Мы оба любим театр, музыку, литературу. Где найти время на все это? Конечно, вы поступили очень благородно, разыскав нас и взяв на себя роль юного следопыта… — Тут Шурик, поморщившись, сказал: «Ну, Галя!» — и укоризненно посмотрел на жену. — Но вы не должны безоговорочно нас осуждать, — продолжала Галя так же решительно. — Жизнь есть жизнь. В конце концов, Шурик, действительно, никогда не видел своего деда, у него нет даже обычных детских воспоминаний о нем. И разве можно, когда до сдачи диссертации остались считанные недели, требовать от Шурика…

— Как я могу требовать, — тихо сказала Наталья Павловна. — Что вы, какое у меня на это право. Я просто пришла сказать… Подполковник Луговой похоронен рядом с моим мужем, а мой муж тоже был военный. Словом, я буду сама следить за могилкой, ведь у меня свободного времени много. Так что вы не беспокойтесь, пожалуйста, — все будет в порядке. — Она встала.

Галя и Шурик проводили ее до дверей. Она еще раз сказала: «Не беспокойтесь, пожалуйста», — и вышла.

Дома она порвала на мелкие кусочки список с адресами всех Луговых, испытывая странное облегчение, словно вместе со списком исчезли и все ее тревоги. Теперь она твердо знала: она поступала правильно, это был ее долг — перед мужем, перед Сережей, перед всеми, погибшими на войне. И пока она жива, она будет следить за могилой подполковника Лугового, как если бы там был похоронен родной ей человек.

Ложась спать, она вспомнила тонкое лицо Гали, ее блестящие прямые волосы и то, как Галя сравнила ее с юным следопытом, — и усмехнулась. «Поеду завтра с утра за цветами», — решила она и погасила свет.

Но утром она проснулась от сухого кашля: голова ее горела, болело горло…

Прошло две недели, пока она смогла встать. На кладбище все было как всегда: вначале она шла по дорожке медленно, потом ускорила шаг, а когда увидела вдали куст сирени, так заторопилась, что стало нечем дышать.

Вдруг ей показалось, что вокруг что-то изменилось; это ощущение перемены, появления чего-то нового, непривычного странно усиливалось. Наконец она поняла, что это было: за оградой у памятника Лугового кто-то стоял.

Подойдя ближе, она различила согнувшуюся над холмиком фигуру.

Фигура выпрямилась, и по высоченному росту и длинным темным волосам Наталья Павловна догадалась, что это Галя.

Возле памятника лежали свежие цветы.

Сквозь кусты светило солнце, живое его тепло золотилось на обветренных Галиных щеках, и только стоящее у ограды дерево влажно темнело, будто в течение всего дня сохраняло в своих ветвях немного ночи.

Дело, по которому я приехала в этот приморский город, оказалось сложным, и командировка моя затянулась. Поселилась я в старой гостинице, где посчастливилось мне попасть в тихий уютный номер с балконом, выходящим во двор соседнего дома. То был небольшой, заросший зеленью дворик с деревянными, заплетенными диким виноградом галерейками, тянувшимися вдоль стен с осыпающейся штукатуркой. Днем там пахло жареной рыбой и горячим железом от раскалившихся под знойным солнцем крыш, но едва наступал вечер, как во дворике раскрывались остроугольные белые звезды табака и гостиничный номер наполнялся сильным, нежным запахом влажной земли и цветов.

Каждое утро в квартире напротив моего окна кто-то играл вальс Шопена.

Это была игра дилетанта, полная случайных, неоправданных ударений и наивной чувствительности; пальцы музыканта то и дело задевали соседние клавиши, «смазывая» звук. Вместе с тем в музыке со всеми ее раздражающими ошибками и неточностями сквозило нечто подкупающее — может быть, в простодушной увлеченности ею, а может быть, и в том, что музыканты называют «туше», от слова «трогать». После вальса Шопена обычно звучала мазурка, но чаще всего только до середины, где начиналась более трудная часть, с которой пианист явно не справлялся.

Дальнейшего я уже не слыхала, потому что уходила по своим делам.

Сквозь открытое окно виднелся рояль и сидящая за ним женщина в розовом халатике с бантиками на плечах; светлые ее волосы были закручены на бигуди. По внешнему виду ей было значительно за сорок — как говорят на Украине, «сорок с гаком», — и девичий халатик с наивно торчащими бантиками не очень-то вязался с ее полными плечами и зрелой округлостью форм. Но при всем том в ее облике, в нежно-пухлом лице, в детской серьезности, с какой она каждое утро играла один и тот же вальс, который так и не сумела толком разучить, было что-то милое. Незаметно для себя я каждое утро с нетерпением ждала, когда, наконец, она появится за роялем и я услышу все тот же вальс.

Окна ее маленькой квартиры на втором этаже были расположены так близко от меня, что я невольно наблюдала идущую в квартире жизнь.

Первым рано утром в кухне появлялся муж — плотный, большелобый, слегка лысоватый человек в полосатой пижаме; он ставил на плиту чайник и начинал готовить завтрак.

Потом в кухню входил сын, заспанный, взлохмаченный подросток, садился за стол, отец с сыном быстро и деловито завтракали, также быстро и деловито вместе мыли посуду и одновременно уходили, взяв одинаковые черные портфели, — отец, видимо, на работу, а сын в школу. Окно в комнату с роялем было плотно задернуто шторами: мать еще спала.

Наконец штора распахивалась, и в окне появлялась мать в своем розовом халатике, с рассыпавшимися по плечам пепельными волосами и сладко припухшим лицом; она задумчиво смотрела на облака, на тени утреннего солнца и исчезала — очевидно, шла умываться. Потом появлялась в кухне, где на столе стоял завтрак, оставленный для нее мужем. Проходило еще немного времени, и я слыхала, как со стуком открывалась крышка рояля, а вслед за этим раздавались первые такты вальса Шопена, всегда с одними и теми же ошибками.