Что-то беспокойное вошло вместе с нею, и волшебство сада распалось. Я собралась уходить.

У выхода мы снова столкнулись; женщина надевала оставленные ею на ступенях туфли, широконосые, с низкими, как у школьниц, каблуками: такие туфли обычно носят в поездках американки. Темные глаза бегло скользнули по мне, и незнакомка зашагала к площади.

На следующее утро я уехала из Киото и позабыла об этой встрече. Лишь иногда, засыпая, видела я в темноте белые камни философского сада, и меня охватывала, как облако, прохладная тишина.

Но в Хиросиме уже было не до философского сада.

Каждый день обрушивался множеством впечатлений, пронзающих душу: они вытеснили все, виденное до той поры.

Как-то вечером, вернувшись в гостиницу, я спустилась в ресторан. Там было почти пусто, лишь за угловым столиком шумно ужинали три плечистых парня в спортивных свитерах, с коротко, по-армейски остриженными волосами. Я уже знала, что это американские студенты: они проходили практику в Токио, а в Хиросиму приехали на каникулы. В другом углу, у окна, сидел еще кто-то; вглядевшись, я увидела, что это была незнакомка в рыжем пальто. Она сидела за столиком одна, беспокойная и взъерошенная, как залетная птица.

Короткие встречи во время путешествий интересны тем, что стараешься угадать, что за человек перед тобой, и иногда это удается. Или только кажется, что удается, но в это веришь, потому что твои догадки и наблюдения легко прикладываются к его внешности и повадкам.

Здесь же я ничего не могла угадать. Я только чувствовала идущую от этой женщины тревогу и внутренний неуют, словно это был воздух, которым она дышала, принося его с собой.

Закончив ужин, незнакомка прошла к выходу. Пальто, которое она сейчас держала в руке, волочилось по полу и задело меня, и она сказала по-английски:

— Извините.

— Ничего, — ответила я.

На этом наша беседа, в сущности, кончилась.

Когда я вышла в холл, она стояла возле портье и, увидев меня, улыбнулась. Улыбка была механической, но как бы подтверждала, что мы уже познакомились, и я села в кресло напротив цветного телевизора и стала ждать, когда она подойдет и сядет тоже. Я была уверена, что она подойдет и сядет, потому что в этот час в гостинице больше некуда деваться. И чем дольше я ждала, тем больше хотелось мне, чтобы она подошла и села, и я узнала бы, кто она и откуда.

Мне был слышен ее разговор с портье и видно его лицо, смуглое и невозмутимое лицо пожилого японского бога.

Как я поняла, незнакомка просила устроить ей поездку на остров неподалеку от Хиросимы. Она так торопилась на этот остров, будто уже не могла прожить без него ни минуты; портье учтиво отвечал ей. «Да, мэм» — и тут же пояснял, что раньше утра попасть на остров нельзя. Раздраженно махнув рукой, она отошла, в то время как портье, забыв стереть с лица улыбку, уже отвечал с той же учтивостью по телефону: «Да, сэр».

Женщина села рядом со мной.

Теперь я видела ее лицо вблизи — утомленное, невеселое лицо человека, который плохо спит по ночам. Некоторое время мы обе молча смотрели на цветной экран, откуда улыбались нам фарфоровые девушки, а цветущие вишни простирали розовые ветви. Потом женщина сказала:

— Погода испортилась, завтра, наверное, будет дождь. — Голос у нее был низкий и хриплый.

— Да, — сказала я, — Возможно.

— Меня уверяли, что в декабре здесь никогда не бывает дождей, — сказала она, вздохнув. — Может быть, обойдется. Я хочу ехать на остров. Вы были на острове?

— Нет, еще не была.

— Я уеду завтра утром. Или сегодня ночью, — сказала она упрямо и нахмурилась, словно продолжала спор. — Мне здесь больше нечего делать. Если ехать — так ехать.

Наступила пауза.

Девушки исчезли с экрана, и теперь дрессированный дельфин, вздымая синюю воду, подбрасывал мяч.

— Хотите выпить? — вдруг спросила женщина. Подняв руку, она остановила проходившего мимо боя в голубой курточке.

— Спасибо, нет.

Бой принес ей на подносе джин и тоник. Она выпила и перевела дыхание.

— А где вы живете постоянно? — спросила я.

— В Хартфорде. Штат Коннектикут.

— В Хартфорде? Я была там, когда ездила в Америку.

— А я не была там уже полгода, — неожиданно сказала женщина.

Она откинулась на спинку кресла.

— Езжу из одной страны в другую. Собственно, не езжу, а летаю на самолете. Всегда тороплюсь. — Она усмехнулась углом рта. — Одна моя знакомая, очень пожилая дама, говорила, что ее дочь и сын путешествуют на пароходе, внуки — в автобусах, а она уже может только летать, если хочет успеть хоть что-то посмотреть в мире. И хотя я еще не так стара… — Она замолчала.

В холле опять мелькнула голубая курточка, и женщина спросила быстро:

— Хотите выпить?

— Спасибо, нет.

Бой снова принес ей джина. Она медленно отхлебнула и сказала:

— Иногда я просыпаюсь утром в гостинице и не могу понять, в каком я городе. И вообще — где я. Все сливается, знаете. А гостиницы везде похожи одна на другую. Все везде одинаково, в общем. Даже в Японии. Только здесь повсюду телевизоры, слишком много телевизоров. А так… Даже здесь все похоже. Ночью проснешься, протянешь в темноте руку — и вот лампа на ночном столике и выключатель. Всегда одинаково, в каком бы ты городе ни проснулась. И если не спится… Это имеет значение, знаете, когда сразу можешь зажечь свет. — Она снова замолчала.

— А в каких странах вы были за это время?

— В разных. — Она сделала неопределенное движение рукой. — В Японию я прилетела из Франции. Нет, из Италии. Да, из Италии, из Рима. Там шел дождь, когда я улетала. Или это во Флоренции шел дождь? Вода хлестала отовсюду, словно небо треснуло и потекло по всем швам. Но самолет все-таки улетел. Слава богу, самолет все-таки улетел. Я уже не могла больше там оставаться.

Она отхлебнула еще немножко джина и поставила рюмку на поднос. Рука у нее оказалась крупная, с сильными пальцами, с широкой ладонью. Рука женщины, умеющей стряпать, стирать, нянчить ребенка, и все это, может быть, она в свое время делала, а когда кончала работу, то садилась отдохнуть и спокойно клала на колени большие руки, покрасневшие от горячей воды. Сейчас они как-то не вязались с ее чересчур короткой юбкой, чересчур молодо подстриженными волосами и наспех положенными на скулы румянами.

А больше всего не вязались с рюмкой джина на подносе. Будто это были руки другого человека.

Я смотрела на нее и думала: что же это за сила, которая гонит эту женщину из ее домика в Хартфорде, аккуратного домика с зеленой изгородью, лужайкой и цветущим кустом азалии у входа, каких близ Хартфорда множество, — гонит и не дает нигде задержаться? И женщина мечется из страны в страну, из отеля в отель, не всматриваясь в города, забывая то, что в них видела, запомнив во Флоренции только лампу на столике у кровати да дождь на аэродроме перед отъездом. Это во Флоренции! Ну и ну…

Бой в голубой курточке бесшумно прошел мимо нас, лицо у него было сонное и детское. Женщина ничего не сказала ему, а только подняла палец, и бой наклонил маленькую, гладко причесанную голову, поняв, что надо принести джин еще раз.

— Ваша семья сейчас в Хартфорде? — спросила я, продолжая смотреть на экран.

— Семья? — переспросила женщина. — В Хартфорде? Да, конечно. В Хартфорде Вик, мой сын. Он живет в нашем доме. Вик в нем родился и очень его любит. Любит жить в этом старом доме, представьте. Мой муж умер, и мы остались с Виком вдвоем. Он уже совсем взрослый, Вик. Взрослый и красивый.

Она открыла сумку, лежащую на ее коленях, и я подумала: «Сейчас она вынет оттуда карточку Вика и покажет мне. Чтобы я убедилась, что он действительно совсем взрослый. Взрослый и красивый».

Но женщина только заглянула в сумку, и выражение лица у нее стало странное, словно у человека, смотрящего в пропасть, и тут она захлопнула сумку, и замок звонко щелкнул. И я так и не увидела, действительно ли Вик взрослый и красивый.

— Вик и сейчас живет в нашем старом доме, — сказала женщина. — Он хочет пожить там один. Понимаете, когда дети становятся взрослыми, они хотят иногда жить одни. Мать им уже не так нужна, как в детстве, это понятно. Вику хочется остаться одному. Он устал, вот в чем дело. Немного устал, это же бывает. Вот он и захотел остаться один. Он хороший и добрый, и он мне сказал: «Ма, уезжай, тебе надо отдохнуть. У меня есть немного денег, истрать их. Истрать их все. А я останусь здесь один». И вот я уехала. — Она замолчала.