«Что же делать? — растерянно думала она. — Пойти к ней и спросить, как посмела она такое про меня сказать? Но она, конечно, заявит, что все это досужие выдумки, и получится, что я придала значение сплетням. Подобный разговор только даст лишний повод для пересудов. Как же мне поступить?»
Так и не найдя ответа и вконец намаявшись, Мария Петровна уснула. А утром, когда в окно звонко ударило солнце и защебетали во дворе птицы, вся история с кошельком показалась нелепым вздором, который надо выбросить из головы. Позавтракав вместе с мужем, Мария Петровна вышла из дома.
Две женщины, разговаривавшие во дворе, вдруг, как по команде, замолчали и уставились на нее. Неприятно чувствуя спиною их взгляд, Мария Петровна зашагала к выходу. Ее обогнал инженер их отдела, веселый, общительный человек, всегда готовый рассказать анекдот или поделиться новостями. Но сейчас инженер, поздоровавшись, заторопился и быстро прошел мимо. «Что это с ним? — удивилась Мария Петровна и вдруг почувствовала, как к сердцу подкатил знобящий холод. — Не может быть! — ужаснулась она. — Мне это только показалось». Тут она увидела еще одну бывшую свою сослуживицу: та шла прямо ей навстречу. «Сейчас остановлю ее и поговорю», — подумала Мария Петровна. И вдруг сослуживица начала лихорадочно что-то искать в своей сумке и прошла, сделав вид, что ее не заметила.
Несколько дней после этой встречи Мария Петровна была не в силах выйти из дома. Она пыталась успокоиться, убедить себя, что все это ей померещилось: не могут люди, знающие ее столько лет, поверить нелепой лжи. Но потом снова вспоминался трусливо прошмыгнувший мимо нее инженер, роющаяся в сумке сослуживица, старательно избегающая ее взгляда, чтобы не поздороваться… И ее охватывала жгучая обида.
Однажды утром, когда муж ушел погулять, она решила позвонить в свой бывший отдел. Трубку сняла ее добрая приятельница.
Голос приятельницы звучал как обычно — она рассказала о новостях, пошутила, спросила, как живется Марии Петровне на новом месте… Повеселев и успокоившись, Мария Петровна сказала, что собирается на днях зайти в отдел. Голос в трубке сразу умолк.
— Заходи, конечно… — сказала после паузы приятельница. — Будем рады. Кстати… Что там у тебя произошло? — спросила она шепотом, явно прикрыв трубку рукой. — Вчера один наш сотрудник… Ну он живет рядом с тобой в подъезде. Так он, со слов жены, рассказал эту нелепую историю. Ерунда, конечно, но зачем тебе надо было уносить этот дурацкий кошелек? Согласись, ты сама дала повод для разговоров! Вчера в столовой…
Недослушав, Мария Петровна положила трубку и, не выдержав, громко, в голос заплакала.
И вот передо мной лежит ее письмо.
«Я прожила долгую, трудовую жизнь и никогда, никогда не могла представить, что подобное может со мною случиться. Самое страшное, что мои товарищи, с которыми я работала много лет, знающие, что я сроду не совершала и не могу совершить бесчестного поступка, поверили грязному, безответственно брошенному слову. Как оправдаться, как доказать, что совесть моя чиста? Клевета оказалась сильней, чем вся моя честно прожитая жизнь. Больней всего то, что я должна переживать свою беду одна: я боюсь взволновать больного мужа, не хочу тревожить детей — они взрослые, всеми уважаемые люди, но для меня они по-прежнему дети. За что, за что мне такое?»
Я читала письмо и думала: как же могло все это случиться?
Нет у человека большего богатства, чем доброе имя. Никакой ценой его не купишь, человек зарабатывает его сам — всем, что делает в жизни, всем, что отдает труду и людям. Доброе имя становится не только его гордостью, но и душевной опорой. Это не отвлеченное понятие: за добрым именем стоит признание заслуг человека, его высоких нравственных качеств. Не беречь и не уважать доброе имя своего товарища — значит, не уважать самого себя, ибо чего же стоит тогда твое суждение о человеке, если так легко можно от него отказаться, если не умеешь защитить товарища от несправедливого обвинения, от грязи, брошенной в него равнодушной рукой…
Возможно, кто-нибудь из вас скажет, что зря Мария Петровна придала такое большое значение случившемуся: мол, все это вздор, о котором надо забыть как можно скорее. Ох, нет: такое забыть трудно! Перечтите ее письмо, и вы увидите, что для нее всего мучительнее: не клевета, исходившая от чужой женщины, а то, что клевете поверили люди, работавшие с нею много лет.
Поверили не все — она это знает. Но знает и другое: не нашлось ни одного человека, который с негодованием остановил бы оскорбительные и пошлые толки, грязнящие доброе имя товарища. Не нашлось никого, кто пришел бы к ней домой, чтобы ее успокоить и поддержать.
Хотя я и не назвала учреждения, где все это произошло, но люди, о которых идет речь, наверное, себя узнают и, возможно, поймут, как выглядит со стороны их недостойная роль в печальной истории, виновником которой был небольшой черный кошелек. И, может быть, еще раз подумают о том, какой огромной силой обладает произнесенное вслух слово.
Оно может ранить, как выстрел, направленный в сердце. Но может и исцелить человека, вернуть ему душевную бодрость и радость жизни.
Такова сила слова — доброго и твердого слова, полного простого душевного участия и теплоты, слова, сказанного тогда, когда человек больше всего в нем нуждается, его ждет.
ЧУЖАЯ ОСЕНЬ
(Рассказы после дальних поездок)
ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ МОГ ЗАБЫТЬ
От молодого утреннего солнца тени домов казались длинными и легкими, и белая от солнца площадь сверкала, как кварц.
Стоянка на площади была полна автобусов; между ними осторожно пристраивался еще один, совсем пустой, с голубыми от света стеклами, а тоненькая японочка в форме кондуктора стояла позади него и свистела в свисток. Это было похоже на то, как свистит дрозд-пересмешник, но, видимо, водитель отлично разбирался в оттенках каждой трели и под длинный успокоительный свист медленно подавал машину назад, пока девушка не свистнула резко и коротко, словно поставила точку. И автобус сразу остановился, заняв свое место.
После площади с ее тенями, сверканьем, шелестом шин внезапная тишина галереи оглушила, словно я нырнула под воду. То была дорогая дворцовая тишина, наглухо запертая в древних стенах; галерея вела мимо пустынных залов к саду.
Это оказался самый удивительный сад, какой я когда-либо видела.
Сад без единого растения или цветка, без листьев и трав, без теней и тропинок. В нем был только светлый песок, застывший маленькими неподвижными волнами, и пятнадцать камней, расположенных в странной и задумчивой гармонии. Самым странным было то, что, не обладая ни одним ростком, этот сад являл собою как бы эссенцию природы.
Только в Японии можно найти нечто подобное: безмолвный каменный сад, обращенный к человеческим размышлениям. Ничто не тревожило тишины; мне казалось, что я здесь совсем одна. Оглядевшись, я заметила, однако, что в тени галереи на полу неподвижно сидит молодая японка и тоже смотрит в каменный сад. В расшитом цветами кимоно она походила на бабочку, залетевшую в дворцовый сумрак.
Позади послышались шаги.
Под сводами галереи появилась высокая женщина в рыжем пальто с поднятым воротником. Она шла, засунув руки в карманы, — шла так быстро, будто кого-то догоняла или кто-то гнался за ней. Женщина промчалась и исчезла за поворотом. Сидящая на полу японка не пошевелилась.
Но не прошло и нескольких минут, как позади снова послышался звук быстро и мягко ступающих ног в одних чулках.
На этот раз женщина в рыжем пальто остановилась возле нас.
У нее было немолодое усталое лицо; на скулах розовел наспех положенный румянец. Засунув руки в карманы еще глубже, она смотрела на песок и камни сада, смотрела нетерпеливо, даже, пожалуй, с раздражением, словно выполняла утомлявшую ее обязанность. Глаза у нее были темные, влажные, с припухшими веками.