— Мы потом вверх поедем?

— Потом и решим, — взял ребёнка за руку и вывел с резиновой ленты. — Сначала поезд дождёмся. А вот и он.

Зелёная змейка остановилась, и мы оказались в вагоне. Совершив одну пересадку, проехали до станции Арбатская. Туда, «куда нужно»… Наконец выбрались из подземного царства одиноких поездов.

В переходе возле Арбата, где, как обычно, трудились художники и продавцы живности, Ирина долго разглядывала щенков разных пород, гладила особенно понравившихся и задавала вопросы, касающиеся их происхождения. Не в плане родословной, конечно, а на предмет: «Откуда, вообще, появляются собаки?». Объяснял, как мог. Объяснил…

По Арбату гуляли долго. Сфотографировались на Полароид у уличного фотографа. Взяли фотографии. Опять гуляли…

— Дай-ка я позвоню одному товарищу. Может быть, дома застану? — увидел я телефон-автомат.

— Позвони.

Трубку, как ни странно, подняли.

— Алло, Вадик, ты?

— Я. А ты кто? — голос несколько уставший.

— Да вроде Андрей. Школин который.

— А-а… Откуда звонишь-то?

— С Арбата. Я здесь с девушкой прогуливаюсь.

— Давно вернулся? Исчез, как всегда, точно ветром сдуло.

— Сегодня вновь надуло. Увидеться с тобой хочу. Подъедь, если сможешь. Я за столиком ждать буду. Знаешь, на середине Арбата закоулок есть. Вот тут.

Повесил трубку, и мы направились в сторону того самого закоулка. Среди столиков была пара свободных. За один из них мы и уселись. Заказал пару шашлыков, два мороженых, себе пиво, ребёнку «Пепси».

— Раз уж из дому сбежали, давай здесь перекусим.

— Давай, — вздохнула «подружка». — А кому ты звонил?

— Вадику. Помнишь, может быть? Он со мной один раз к вам в гости заходил.

— Который стихи читал?

— Ах да. Я и забыл… — и почесал нос. — Читал, читал, помню…

— И он сюда сейчас приедет? — Ирина пережёвывала кусок жареного мяса. Пережёвывала тщательно.

— Если, конечно, не обманет, — мясо в моей тарелке сопротивлялось не менее энергично. — Он, вообще-то, обманщик.

— Зачем же ты дружишь с обманщиком?

— Затем, что я сам обманщик.

Почти возле каждого столика «прогуливались» бомжи, желающие перехватить пустую бутылку. Собирали после ухода посетителей стеклотару и прятали в пакеты. Русский бизнес девяностых годов. Собирали, конечно, и раньше, но не в таких масштабах, как в нынешнюю «эпоху строительства капитализма». Впрочем, этим занимались не только бомжи.

Неподалёку от нас ошивался спившийся субъект в помятой одежде и со стеклянными, наподобие самого предмета добычи, глазами. Он вкрадчиво вглядывался в содержимое моей бутылки, оценивая количественно-временное соотношение жидкости и пару раз даже «приветливо» улыбнулся Иринке. Я, в свою очередь, не спешил, нарочно растягивая время, и наблюдал за движениями «бизнесмена».

Ира, стараясь не глядеть на «интересного дяденьку», слегка подвинулась в мою сторону и тихо спросила:

— Это кто? Твой знакомый?

— Нет. Он ведь тебе улыбается? Я думал — твой.

— А что он хочет?

— Он? — я повернулся к мужчине и громко повторил вопрос: — Ты чего хочешь?

— Дак, это… — тот сразу заегозил. — Если бутылочка не нужна…

— Ему нужна пустая бутылка, — перевёл я ребёнку.

— Пустая? А зачем ему пустая?

— Для коллекции. Видишь, у него их уже полная сумка.

— Для чего?!

— Ну, в общем, он их собирает, а потом на деньги меняет.

— На деньги?

— На деньги.

«Доверчивый» ребёнок не очень доверчиво посмотрел на «коллекционера».

— Ему нужны деньги?

— Конечно, нужны.

— Чтобы на метро ездить?

— Ага.

— А нам ведь тоже надо на метро ездить?

— Точно. Только мы деньги по-другому заработаем.

— Значит, бутылка тебе не нужна?

— Пустая нет.

— Тогда отдай ему. Он уже давно ждёт.

— Как скажешь, — перелил немного пива в стакан, а оставшееся протянул мужичку. — Можешь допить, а бутылку возьми себе.

— На работе не пью, — он подобострастно улыбнулся, взял посуду и отошёл от нашего столика.

— Он плохой, да? — Ирина украдкой продолжала наблюдать за «бизнесменом».

— С чего ты взяла?

— Ну… Он, какой-то…

— Грязный, имеешь в виду, — подсказал и пригубил стакан.

— Да… И ещё, когда он улыбается, глаза не смеются. Не по-настоящему. Он не красота. На него смотреть не хочется ещё и ещё.

— А ты думаешь, ему на нас смотреть хочется?

— А разве нет? Мы ведь не такие?

— Вот потому ему на нас и неприятно смотреть.

Ирина отвернулась и задумалась. Потом опять наклонилась над столом и принялась ложечкой ковырять мороженое.

— А если бы мы не дали ему то, что он просил, он бы обиделся?

— Думаю, что нет, — я откинулся на спинку стула и вытянул ноги под столом. — Он, скорее всего, заранее, на всякий случай, обиделся на всех, всех. На нас, на них, на весь мир и поэтому обижаться сейчас на кого-то конкретно не имеет смысла. У него такая форма защиты. Он как бы уже изначально готов к тому, что ему откажут. Ему, когда он смотрит вокруг, ничто не кажется красивым. И виноватыми в этой несправедливости считает тех, кто эту красоту видит. Например, тебя.

— Меня?

— Ну, или меня и всех, кто здесь бывает.

— И что? Он никогда, никогда, нигде, нигде не видит красоты?

— Почему же? Видит. Но у него своё представление о красоте. И то, что он считает приятным и красивым, мы воспринимаем некрасивым и мерзким. И наоборот. Поэтому он называет плохой тебя, ты его, а на самом деле…

— А на самом деле?

— На самом деле всё это условно.

— Условно?

— В общем, правы и те, и те, и не правы никто. Вот… — высказался и поймал себя на мысли, что сам, на месте Ирины, после такого объяснения, вряд ли бы что-либо понял. Ух… Ничего себе говорить научился? У кого, интересно, подобную манеру перенял? — Вот представь себе, что в деревне… Была ведь в деревне?

— Да, с бабушкой.

— Так вот. Горит в деревне сарай. Хозяин мечется, поливает водой из вёдер, а сосед стоит за своей оградой, смотрит и восхищается: «Вот ведь какое пламя красивое…». И оба правы. Соседу действительно нравится. Он, может быть, в душе художник или поэт непризнанный. Только, если об этом вслух скажет, тот, который тушит, ему после таких слов ведро на голову наденет или ещё что похуже сделает. Плевать он на такую красоту хотел. Не до этого. Понимаешь, о чём я?

— Понимаю. Это сосед сарай поджёг… — и облизала ложечку.

— Ага… — собрал глаза в кучу и посмотрел в синее, синее, синее небо. — А ты, когда увидела весь этот мир заново, тебе всё сразу понравилось? На всё хотелось смотреть? — я, наконец, задал тот самый вопрос.

Она закончила облизывать ложечку и положила её на стол.

— Наверное. Только я ведь не сразу всё увидела. Помаленьку, помаленьку, потом больше, больше… Сначала Сашу, потом тебя, потом Солнце… Когда ты мне последнюю серию сказки рассказывал, я всё это уже видела. Только не так, как сегодня или вчера.

— Слишком большое отличие?

— Большое, — помолчала несколько минут. — Вы с Сашей были, как бы, светящимися и вот такими, — Ира обрисовала руками полусферу. — Но Саша светился ярче. Он был похож на солнце. Только ближе. А тебя видно было, но как, как… — она долго подбирала нужное слово. — Как светящийся пар.

— ЗаШебись, — я произнёс это, разумеется, тихо и в сторону.

— Да. И когда ты положил руки мне на лоб, я точно плавала в этом пару. И хотелось спать. А когда Саша положил руки, стало тепло и тоже захотелось спать. А потом вас долго не было. Я однажды проснулась и увидела, что сон остался. Во сне была комната, окно и мама спала на кровати. И с тех пор я всё вижу, как раньше во сне. Только вначале уставали глаза. Долго смотреть не могла. А теперь даже без очков не устают.

— Ты видела сны?

— Каждую ночь. То что сейчас, вокруг нас, всё такое же, как во сне. И ты такой же. Ну… Почти такой же. Не во сне ты был другим. Паром.

— И маму видела?

— Видела.