Кто‑то хлопнул меня по плечу.

– Никак тоску топите, фон Гофен?

Я обернулся, увидел смеющегося Манштейна, высокого, полного, смуглолицего.

– In vino veritas, – продекламировал он, демонстрируя способности полиглота.

Бравый офицер в совершенстве знал несколько языков, в том числе русский. Он был моим ровесником, на службу в русскую армию поступил в начале этого года, но уже успел хорошо себя зарекомендовать, так что Миних с удовольствием взял храброго и расторопного Манштейна к себе в адъютанты.

Хоть я в латыни ни в зуб ногой, но спорную мысль, что «истина в вине», слышал неоднократно.

– «Веритас» я ищу обычно в другом месте. А где фельдмаршал? Неужто оставили его одного?

– Увы, пришлось. Фельдмаршал берет очередную неприступную крепость. – Манштейн осторожно мотнул головой.

Я посмотрел в указанную сторону.

Довольный Миних с потрясающей энергией отплясывал с дородной молодкой, годившейся ему во внучки. Полководец приблизился к ней на расстояние даже по меркам двадцать первого века не очень‑то приличное и, пользуясь моментом, что‑то шептал на ушко. Пышная красавица с одобрением слушала, растягивала полные красные губы в улыбке, показывала жемчужные зубки.

Потом воркующая парочка скрылась за густыми зелеными насаждениями, где пропадали и другие влюбленные, спешившие скрыться от чужих глаз.

– Как видите, мой начальник блестяще показывает себя не только на поле боя, – не без хвастовства добавил Манштейн, будто амурные успехи Миниха были и его заслугой.

– А где императрица?

– Она редко танцует. Обычно сидит в гостиной, играет в карты и наблюдает за балом. Сегодня не исключение.

– Неужели герцог не составил ей компании?

– Герцог танцует с женой. Вон они, поглядите.

Обер‑камергер герцог Бирон горделиво провел свою Бенингну, худощавую, с лицом, изъеденным оспой. Этот изъян не могли скрыть ни толстый слой пудры, ни блеск бриллиантов. Взгляд Бирона остановился на мне, я почтительно склонил голову.

Вспомнились слова Кирилла Романовича о Елизавете, вдруг ужасно захотелось увидеть дщерь Петрову поближе. Манштейн словно прочитал мои мысли.

– А вот и принцесса Елизавета. Она, как всегда, свежа и прекрасна, будто роза из райского сада.

Я проследил за его взглядом.

Принцесса стояла в окружении офицеров‑гвардейцев, среди которых не было ни одного измайловца. Ничего удивительного, в моем полку к Елизавете относились со сдержанной настороженностью.

Я так увлекся, что незаметно перешел границы приличий и стал слишком пристально рассматривать будущую императрицу. Вот она, та, чьим планам мне предстоит помешать. Красавицей ее не назовешь, скорее милашка, куколка с фарфоровым личиком, с чуточку приподнятым горделивым носиком, большими и умными глазками. Пока еще стройная, но со склонностью к полноте.

У нее добродушная улыбка, ласковая, обвивающая, опутывающая. От цесаревны веет истомой, негой и сладострастием. Что‑то тонко‑порочное вперемешку с детской невинностью – страшное, убийственное сочетание. Сладчайший яд в женском обличье. Ничего удивительного, что мужики вьются вокруг Елизаветы как мартовские коты.

Она почувствовала, что стала объектом чужого интереса. Увидела измайловскую форму, плотоядно усмехнулась и пошла мне навстречу. От удивления я застыл на месте.

– Могу я узнать ваше имя, поручик?

– А… э… – попытался заговорить я и с ужасом обнаружил, что во рту пересохло, а язык прилип к гортани.

Ничего не понимаю, даже в Тайной канцелярии я чувствовал себя свободней, а тут окаменел как провинившийся школьник. Да что же это такое! Тело перестало меня слушаться, оно ведет себя так, словно кто‑то другой управляет им, будто неведомый кукловод дергает за ниточки, заставляет вытворять любые прихоти. Надо взять себя в руки. Но как? Я ничего не могу поделать с собой. Ядрен‑батон, что за наваждение такое?!

– Ну же, поручик, не стесняйтесь. Я вас не съем, обещаю, – засмеялась цесаревна. – Назовите ваше имя.

– Поручик фон Гофен, ваше высочество, – смог наконец произнести я.

Стоило только сказать эти слова, как колдовское наваждение прошло. Ноги перестали быть ватными, в голове разом прояснилось.

– Издалека вы выглядели гораздо храбрей. Почему не танцуете, поручик?

– Простите, ваше высочество, не умею.

– Тогда пойдемте, я научу.

Она взяла меня за руку, повела за собой. Я вновь почувствовал, что теряю самообладание. Все вокруг закрутилось, завертелось. Лица окружающих исказились, вытянулись. Я покорно следовал за цесаревной, перед глазами встала стена тумана. Ничего не вижу, ничего не понимаю. Мистика какая‑то, вуду, честное слово!

Не помню, как закончился танец, как вновь оказался возле Манштейна. Щека горела от поцелуя, которым наградила цесаревна перед тем, как, загадочно улыбнувшись, оставила меня и ушла к кружку гвардейских офицеров. Те разом уставились на меня с такой ненавистью, что, не будь они связаны этикетом, убили бы на месте.

– Похоже, принцессе вы понравились, – рассудительно произнес Манштейн. – Добром это не кончится.

Я снова очнулся:

– Что? Вы что‑то сказали, мой друг?

– Только то, что вы накликали на свою голову много бед. И первая из них не заставила себя ждать.

Ко мне приблизился багрово‑красный от злости подполковник Бирон:

– Фон Гофен, что вы себе позволяете?

– Извините, господин подполковник, чем вызван ваш гнев?

– Вы еще спрашиваете! Ваш фривольный танец наблюдала сама императрица. Ей показалось, что вы слишком вольно себя ведете с принцессой. Наверное, вы забыли, с кем имеете дело.

– Виноват, господин подполковник. Поверьте, инициатива исходила не от меня.

– Тише, – вдруг перешел на шепот Бирон. – О таком нельзя говорить громко. Поберегите честь императорской фамилии. Кстати, раз вы столь озаботились женским обществом, императрица повелела отвести вас к той, кто вам предназначен. Ступайте за мной, фон Гофен, и не вздумайте снова бросать похотливые взгляды на принцессу. Это я вам как солдат солдату говорю.

– Да не бросал я никаких взглядов. – завозмущался я, но подполковнику не было дела до моих оправданий.

Он подвел меня к одной из статуй, установленных в зале, и удалился. Я вздохнул, уперся головой в бедро изваяния и прикрыл глаза. Из головы никак не выходил пленительно‑смеющийся образ Елизаветы.

Нет, ерунда какая‑то! Что я, смазливых бабенок не видел? Да всяких насмотрелся. С чего бы это моей челюсти с таким лязганьем на пол падать? И тем не менее.

– Вам еще не надоело оставаться таким невежей? – раздалось откуда‑то снизу.

Я склонил голову и увидел свою невесту. Настя смотрела на меня, как лилипут на Гулливера. Во взгляде ее читались и злость, и обида.

– Мужчины! – фыркнула она, как сиамская кошка. – Я уже битый час стою возле вас, а вы даже не соблаговолили поздороваться.

– Прошу меня извинить покорно, задумался, – повинился я.

– Задумались?! Наверное, о цесаревне, этой драной кошке, этой… – тут моя суженая запальчиво произнесла слово, которое ей не полагалось произносить ни по возрасту, ни по месту нашего нахождения.

Я быстро закрыл ее рот ладонью и утащил как раз к тем кустикам, куда до нас бегала уйма народа.

– Ты чего говоришь, Настя?! В Сибирь захотела?

– А что, донесете на меня? – Невеста вскинулась на меня, как жена декабриста на портрет царя Николая.

– С ума сошла?! – вопросом на вопрос ответил я. – Тут и без меня доброхоты найдутся.

– А что, ее величеству можно так говорить, а мне нельзя?

– Ее величеству можно делать все, что угодно, а тебе и впрямь нельзя.

– Ну вот, – всхлипнула Настя. – Значит, вам захотелось меня обидеть, да? Как узнали, что матушка‑императрица меня в невесты ваши прочит, так сразу всю деликатность обхождения позабыли.

Я растерянно открыл рот.

Настя, вытерев слезы, продолжила:

– А я, может, не хочу идти к вам в жены. Я, может, другого люблю или даже других. Вот!