– Че‑е‑его? – протянул я, услышав такие новости.

– А вот чего! Что слышали! – Девушка капризно топнула ножкой. – Мне сразу двое нравятся. Один из них – сочинитель господин Гусаров (я его, правда, никогда не видела), но уверена, он прекрасной души человек.

– А вдруг Гусаров – толстый и лысый скряга, вдобавок женатый? – потешаясь, спросил я.

– Это невозможно, – разозлилась Настя. – Иначе ему бы не удалось написать столь прекрасную и возвышенную книгу. Уверена, он красив и душой, и телом. В отличие от некоторых, – многозначительно добавила она.

«Некоторые» чуть не падали в обморок от хохота.

– Ладно, с первым объектом вашей любви мы разобрались. Кто ж тогда будет вторым?

– А второй – тоже гвардеец, вроде вас, но только вы, барон, ему и в подметки не годитесь. Он высокий, красивый и храбрый.

– Получается, что со вторым, в отличие от сочинителя Гусарова, вы встречались?

– Да, всего один раз, но этого хватило, чтобы полюбить на всю жизнь. Он действительно отважный, не побоялся войти в горящий дом и спасти моего Митяя.

Я вздрогнул, вспомнилась прошлая зима, пожар, погорельцы, среди которых была девушка, которая показалась в тот момент гораздо моложе своих лет…

Она увидела во мне спасителя, ринулась ко мне и с мольбой, кинулась в ноги:

– Спасите Митяя, добрый человек, век за вас молиться буду. Он же маленький, несмышленый, месяц всего исполнилось.

– Где он? – подняв ее с колен, произнес я.

– В моей комнате, – стуча зубами от страха, заговорила она, – на втором этаже. У него колыбелька маленькая с ручкой. Я там его оставила, забыла, когда все началось.

– Ты его забыла?! – вскричал я.

Она снова бухнулась на колени, обхватила мои ноги и заголосила:

– Спасите Митяя, дяденька. Христом умоляю!

– Цыц, девка, потом ныть будешь.

Последнюю фразу я незаметно для себя произнес вслух.

– Вы?! – Настя отпрянула от меня, захлопала большими ресницами. – Так это были вы?

– Это был я, – сказал я и чмокнул невесту в хорошенький носик.

Потом… потом были поцелуи, невинные и страстные одновременно, объятия и слезы (куда же без них). Я возвращался с бала окрыленным, подхваченный неведомой силой, но спроси меня кто, люблю я Настю или нет, боюсь, мне бы не удалось дать ему точный ответ.

На следующий день я заглянул в редакцию, принес последние листки, которыми заканчивался мой роман. Все точки были расставлены, все ружья выстрелили. Убийца найден и наказан, главный герой получил заслуженный приз. «Хеппи‑энд», как сказали бы в Голливуде.

Но редактору концовка не понравилась.

– И что, это все? – недоуменно спросил он.

– Да, финита ля комедия, – отвечал я.

– Простите, молодой человек, но как же так?! – заволновался редактор. – Вы приучили читателя к вашим героям, их приключениям, тайнам, загадкам, интригам и вдруг обрываете на самом интересном месте.

– Почему на самом интересном месте? – не понял я.

По логике вещей книга получилась вполне завершенной, все сюжетные линии пришли к логичному исходу, я выдоил историю, как корову, досуха. И вдруг такое заявление редактора.

– Да потому, что читателю интересно узнать, что было дальше! Это как наваждение. Вы же бросили ему косточку с барского стола, приоткрыли чуток завесу и тут же ее прикрыли. Непорядок, господин сочинитель. Вернетесь к себе на квартеру и пишите снова. Пишите, что вашей душе угодно, но только чтобы герои были те же да чтоб приключений у них было поболе. Иначе не поймет вас читатель, ой как не поймет! Так что, господин Гусаров, ступайте и без продолжения не возвращайтесь, а мы позаботимся, чтобы как можно больше людей узнали, что история ваших гномов и эльфов будет иметь продолжение. На том и порешим.

Я хмыкнул и отправился домой, ломая голову над новыми напастями, которые должны свалиться на головы моих героев. Пожалуй, прав редактор: я и сам свыкся с персонажами, как с родными, и, ставя финальную точку, испытывал не только радость, но и грусть, как бывает в момент расставания с близкими людьми.

Глава 22

Дом мне построили в середине зимы. Я проинспектировал его и остался доволен. Получился солидный особнячок, немного напоминающий московские купеческие. Для одного человека более чем достаточно, а вот как воспримет его императорская фрейлина Настя Тишкова, успевшая привыкнуть к роскоши, неизвестно. Остается надеяться, что с милым вроде меня ей будет неплохо в любом месте.

От широких ворот к дому вела расчищенная дорожка, посыпанная песком: нелишняя предосторожность в зимнюю пору. Она заканчивалась каменным крыльцом. Поднявшись по ступенькам, гость останавливался возле высоких двустворчатых дверей. Жилая часть располагалась на втором этаже. Первый предназначался под комнаты для прислуги и возможных постояльцев, кухню и прочие необходимые для хозяйственных нужд помещения.

Адъютанту приходится много времени проводить в седле, поэтому к дому пристроили маленькую конюшню. Лошадь пришлось покупать за свои деньги.

Я остановил выбор на ласковой и спокойной кобыле по кличке Ласточка.

Весной, как только наступит теплая и сухая погода, артельщики обещали приступить к штукатурке и покраске.

– Смотри, барин, как для тебя расстарались, – объяснял старший, показывая работу. – Материал на домину твою пошел добрый. Кирпич брали токмо хорошо обожженный, прочный. Свежесрубленных бревен и сырых досок не пользовали. Окна сделали аглицкие, с резьбой красивой. Печи сложили ладные. Тепло тебе будет и сухо. Лучшего мастера‑печника во всем Питербурхе наняли. Ворота тебе такие поставили, что два экипажа разминутся. О леднике позаботились, обои выбрали цветастые. Принимай работу.

Устранив парочку недоделок, артельщики отправились возводить следующие объекты, благо заказов в стремительно расширяющемся Питере хватало.

Я на совещании в Военной коллегии выбил себе освобождение от квартирного постоя, обставил дом мебелью в соответствии со своим в меру испорченным вкусом. Для спальни заказал шикарную, широченную кровать, на которой одному легко потеряться, а двоим будет где развернуться. Можно въезжать.

Прогулялся по пустым коридором, почувствовал, как внутри нарастает чувство удовлетворения. Дом, настоящий, свой собственный.

Присматривать за ним начала семейная чета, перевезенная из Агеевки: Евстигней и Акулина Карповы. Оба пухлые, круглые как мячики, работящие и добросердечные. Детей к сорока годам так и не нажили и всю нерастраченную родительскую любовь обратили на меня. Узнав, что скоро появится еще один барин – мой кузен Карл, обрадовались еще сильнее.

Вызвать их пришлось по той простой причине, что одному Кирюхе было не совладать с расширившимся хозяйством, что выяснилось в первые же дни после переезда, когда денщик, и без того не большой любитель ударить палец о палец, вдруг откровенно заскучал и принялся изводить меня жалобами.

С прибытием Карповых дело пошло на лад. Полы в доме засверкали, пыль с мебели исчезла, дрова наколоты и сложены в ровные ряды поленницы, Ласточка стоит в ухоженном деннике.

А уж как готовила Акулина – пальчики оближешь! Кухня постоянно источала аппетитные запахи: супы, щи, каши, пироги, морсы, компоты. Все это настолько вкусно, что мне с трудом удавалось выйти из‑за стола.

Никогда бы не подумал, что простая русская баба, за всю жизнь не выбиравшаяся дальше деревенской околицы, способна творить истинные шедевры кулинарного искусства. Я уже начал опасаться за свою фигуру.

Кроме того, меня потихоньку начали воспитывать: намекали, что редко хожу в церковь, не выгляжу набожным и чересчур озабочен службой. Обычно я отшучивался, понимая, что, если дальше пойдет в том же духе, меня быстро зажмут в тисках обывательской жизни.

– Вы все говорите, что скоро перевезете своего брата, – спросила как‑то раз Акулина, накрывая на стол.

– Обязательно перевезу, – кивнул я.

– Так пора, наверное. Мебель уже куплена, белье для постели приготовлено. Вы уж простите за прямоту, барин, пущай братец ваш сюда перебирается. Он, чай, молодой, бедовый. За ним глаз да глаз нужен.