Гномы, эльфы, драки, смерти… любовь, как же без нее. Универсальный рецепт коктейля. И мистика, только чуть‑чуть… золотое время ее пока не пришло. Немного юмора, легких шуточек, без грязи и пошлости. А центральный персонаж? Каким его сделать? Глупым и брутальным… Тонким и воздушным как безе… Или нормальным, среднестатистическим «своим парнем»… Что мне, как автору, ближе? Пусть будет внешне циничным, но обаяшкой внутри.

Я не ожидал, что текст пойдет так легко. Фразы рождались в голове стремительно, на лету. Я не успевал их схватывать, исписывал листок за листком, горя, словно в приступе лихорадки. Свеча таяла, оплавленный воск капал на подставку. Огонек неровно дрожал. Карл ворочался и недовольно бурчал.

– Ты чокнутый, Дитрих! – говорил он и отворачивался к стене.

Ночь пролетела незаметно. На столе лежала стопка исчирканных бумаг. Это был мой первый роман, вернее его первая часть. Чернила закончились, вместе с ними исчез и запал. Я был опустошен, обессилен и преисполнен томительного волнения.

Отпросившись у Дерюгина, пошел обивать пороги газет. Редакторы смотрели на меня с интересом, но никто не желал рисковать. Моя затея казалась им бредовой.

– Зачем нам это, молодой человек? Наши читатели – респектабельные люди, им не понравится.

– Не вижу здесь глубины мыслей. Где философия, стиль, мораль? А образ героя – кого он символизирует?

– Боюсь, нам не подходят ваши сочинения. Мой вам совет – отнесите их истопнику, пущай он разожжет ими печь. В топку, милостивый сударь, в топку!

Но вот, когда я полностью вымотался и едва не последовал совету последнего из редакторов, удача выглянула из‑за туч, подобно солнцу.

Газета называлась «Петербург астральный», скромный тираж в полтысячи экземпляров. Я поначалу даже стеснялся туда обращаться, боясь, что меня сразу турнут.

Но, удивительно дело, издатель дал согласие – одну главу романа для пробы пустят в послезавтрашнем выпуске.

– А как будет подписываться: под собственным именем или инкогнито сохраните?

– Под псевдонимом, – решился я.

– Каким, позвольте узнать?

– Гусаров, Игорь Гусаров.

Я ушел из редакции с первым в жизни гонораром – он составил полтину. Если читателям понравится, мне будут платить столько за каждый выпуск.

Глава 20

Люблю весну. Если лето у меня ассоциируется со слишком быстротечной красотой, осень с тоской и увяданием, зима с монотонной бесконечностью, то весна – это время перемен. И не столь важно: к лучшему ли, к худшему – в конце концов, нет худа без добра и наоборот.

Полгода, что я провел в Петербурге восемнадцатого века, закончились незаметно. Такова особенность армейской службы: день тянется как вечность, год пролетает как миг.

И вот я капрал лейб‑гвардии Измайловского полка, у меня в подчинении полтора десятка крепких натренированных мужиков, готовых вцепиться в глотку по моей команде. И самое главное, они словно губки впитали суворовское: «сам погибай, а товарища выручай». Если солдат знает, что свои никогда не бросят, всегда придут на выручку, прикроют спину или подставят плечо, он будет сражаться как лев. Очень простое и понятное правило.

Мы стали единым целым, непрерывные занятия и муштра сблизили нас и неважно, что кто‑то с рождения был дворянином, а кто‑то крепостным. За полковым двором сословная разница играла, конечно, свою роль, но только не здесь. На службе мы все до одного были гвардейскими гренадерами, винтиками могущественной государственной машины и почитали это за честь. Когда ты – важная часть системы, приоритеты расставляются иначе.

Снег растаял, воцарилась непролазная грязь. Обычная русская весна во всем разгаре с ее потоками ручьев, обилием луж, тающими сосульками, веселой капелью, шумным ледоходом и ощущением праздника.

Я выстроил гренадер на плацу, как обычно проверил внешний вид. Не обошлось без замечаний: мундиры двоих гренадер нуждались в чистке, еще один так изгваздался, что отстирать обмундирование не представлялось возможным. По логике вещей следовало заводить служебное расследование, но я старался по возможности обходить неприятные моменты.

– Влип ты, братец. Придется кафтан новый шить. Деньги‑то имеются?

– Есть маненько, господин капрал, – почесал голову сконфуженный гренадер. – Поднакопил чуток.

– Готовься растрясти кубышку. Я не Дерюгин, но небрежения формой одежды не потерплю. А где Михай? – остановился я.

Крепостной князя Сердецкого отсутствовал, и меня это встревожило. Михай всегда был исполнителен и пунктуален, сегодня ему полагалось находиться в строю.

– Не знаю, господин капрал, – доложил Чижиков. – В караул его не ставили, на работы не отправляли. Может, заболел?

– Пошлите кого‑нибудь к лекарю, пусть узнает, не обращался ли к нему Михай.

Гонец принес нерадостное известие – к полковому лекарю солдат не приходил. Я оставил вместо себя Чижикова проводить занятия, а сам отправился искать соседей Михая по постою – он делил дом с пятью фузелерами четвертой роты.

– Как ушел в князевы палаты вчера с вечера, так мы его больше и не видели, – развели руками они.

– К Сердецкому что ли?

– К кому ж еще, – подтвердили солдаты.

– И часто он к князю ходит?

– Да почитай кажную неделю. Зазноба у ево там. Ядвигой кличут. Ох, и любит он ее.

– А возвращается когда? – прервал я фузелеров.

– Раз на раз не приходится, но к рассвету всегда являлся. А что, запропал куда?

– Пока не знаю, – сказал я и задумался.

«Неужели сбежал?» – мелькнула нехорошая мысль в голове. Такое иногда случалось, не часто, но все же.

Формально на мне вины нет, даже вычеты за беглеца не полагаются, ибо по ведомости службу в капральстве проходит хозяин Михая – князь Тадеуш Сердецкий. Однако начнись разборки, и я понятия не имею, где колобродит этот шляхтич[14]. Такая заварушка может образоваться, что не разберешься – кто прав, кто виноват. А виноват всегда и везде стрелочник, в армействе сиречь капрал.

Затяжной мелкий дождь сеял, словно из сита. Что поделать – Питер. Солнечные деньки весной столь редкие, как зарплата.

Доложить Дерюгину или не стоит? Вполне возможно, что Михай на самом деле заболел и отлеживается на барском подворье, и я напрасно поднимаю панику. Представляю недоумение во взоре поручика, его недовольный раскатистый голос:

– Твою в душу мать, фон Гофен! Ты чего по пустякам суешься!

Но в груди появилось щемящее чувство тревоги. Нет, что‑то не в порядке. А поручику я расскажу, когда ситуация прояснится. Плох тот командир, что не решает проблемы самостоятельно.

Пришлось ехать к Сердецким, они обустроились на Васильевском острове. Дом их больше походил на крепость, обнесенную кирпичной стеной. С улицы виднелся высокий дворец с мраморными колоннами, небольшая белоснежная беседка, пруд с лебедями. Кучеряво живут, паны.

У ворот висел железный молоток с деревянной рукоятью. Я взял его и стал бодро выстукивать военный марш.

– Эй, есть кто живой? Отворяйте!

Приоткрылась маленькая форточка. Я увидел красное злое лицо:

– Пся крев! Кого еще принесло? Хто там?

Глаза уставились на меня, оценили гвардейский мундир.

– Что тебе надо, служивый? – вопрос прозвучал на полтона ниже. – Не велено невесть кого пущать.

– Я капрал Измайловского полка Дитрих фон Гофен, начальник князя Тадеуша.

– Да ну?! – не поверил краснолицый. – Какой у нашего пана начальник может быть, окромя ридного батюшки.

– Сейчас как дам в морду, собака, если не откроешь, – предупредил я, зная насколько долго могут затянуться переговоры.

– Но‑но, – послышался опасливый голос. – Не грозись кулаками, чай пуганные. Постой тут служивый, я за управляющим сбегаю. Ему решать.

Форточка захлопнулась.

– Беги быстрее, – крикнул я вдогонку, а сам настроился на долгое и томительное ожидание.

Ворота распахнулись. Я увидел управляющего – в расшитом золотом камзоле, напудренном парике, башмаках с блестящими пряжками. По бокам его стояли лакеи с мушкетами наперевес. Странная здесь манера встречать гостей. По глазам вижу – не рады.