Признаюсь, карьерный рост казался ошеломительным. Еще недавно я был рядовым гренадером, а теперь замахивался на офицерский чин. Все складывалось весьма и весьма неплохо.

– Думаю, она против не будет. Я вам говорил прежде, она вас запомнила, фон Гофен. Постарайтесь оправдать ее доверие. И не забывайте моих слов – чем выше взлетает человек, тем больше желающих схватить его за ноги, – усмехнулся Бирон.

Глава 24

Одним днем составление проекта не ограничилось. Густав свозил черновик среднему брату на показ (меня с собой не взял), фаворит продержал бумаги неделю и вернул с несколькими пометками. Поскольку воля Эрнста Иоганна была все равно, что закон, пришлось принять все замечания. Собственная безопасность заботила временщика ничуть не меньше безопасности государыни. В новой редакции документа дворцовая рота стала подчиняться и подполковнику Измайловского полка, то есть Густаву Бирону. Впрочем, моим планам эти изменения никоим образом не мешали, главное – возле трона появлялась реальная сила, способная доставить массу неприятностей сторонникам Елизаветы. Пока на бумаге, но первые лица страны заинтересованы запустить преобразования в максимально сжатые сроки, следовательно, больших проволочек не будет.

Мы сидели в жарко натопленном кабинете Густава Бирона. Слуги только что убрали обеденные приборы, оставив нас в тишине. За окнами стояла непроглядная тьма. Тихо переговаривались караульные у ворот, обсуждая последние новости с полей войны.

Красавица‑жена Александра, находившаяся на сносях, зашла пожелать нам «покойной ночи». Подполковник с большой нежностью поцеловал ее и попросил «поберечься за двоих». Я видел, что он очень любит жену, и на короткое время позавидовал воркующей паре. Не знаю, почему, но ни тут, ни там у меня не появилось ничего, что можно назвать якорем: ни ребенка ни котенка. Случайные подруги, ни к чему не обязывающиеся отношения, свидания в полумраке кафе и ресторанов, приглушенная музыка, объятия и поцелуи, не всегда заканчивающиеся чем‑то серьезней. Бестолковая маячня, одним словом. Разве что мама… Я почему‑то боюсь думать, как там она сейчас. Вот такой хронопарадокс – ведь между нами четверть тысячелетия.

– Так, со штатами разобрались, – вытирая пот со лба, произнес подполковник. – Переходим к самому интересному.

На миг он зажмурился, как ребенок, получивший вкусную конфету. Я не сумел сдержать улыбки, зная, что он имеет в виду. Вспомнилась одна история из далекого прошлого.

Есть у меня несколько друзей, поступивших в военное училище. Не все они в итоге стали офицерами, ну да не о том речь.

Я учился в инъязе, на всю группу нас было только трое парней, остальные – девчонки, озабоченные не только учебой, но и нехваткой мужского общества. Не стоит думать, что, пребывая в таком «малиннике», мы шли нарасхват. Ирония судьбы: наша троица в глазах сокурсниц котировалась чуть выше плинтуса. Очевидно, дамы видели в нас только зубрил‑ботаников, у которых всегда можно списать или выпросить в критический момент шпору. О свиданиях не стоило и заикаться, а ведь среди одногруппниц водились такие красавицы, что ни в сказке сказать ни пером описать. Но они были холодными как айсберг и ненадолго оттаивали лишь в период сессии. В остальное время предпочитали устраивать совместные вечера‑посиделки с курсантами. Не помню, каким макаром меня затащили на одну из таких встреч в недорогом, снятом в складчину кафе.

Я сидел за одним столиком с двумя поддатыми парнями в военной форме, носившими прическу по последней курсантской моде – сзади коротко с окантовкой, зато спереди отращивалась челка не хуже, чем у Преснякова‑младшего. Под головным убором этой «красоты» не видно, зато, когда снималась пилотка или фуражка, на лицо падала настоящая копна волос, сквозь которую с трудом можно разглядеть глаза.

Не знаю, какую лазейку в толковании устава нашли модники, но так стриглись почти все старшекурсники. Это у них считалось высшим шиком.

Табачный дымок тянулся кверху, курсанты неторопливо потягивали пиво из высоких бокалов. Многих отпустили до утра, и я мог только догадываться, где они проведут эту ночь.

Звучала томная музыка, кажется, Sade, парочки медленно топтались возле хрипящих стереоколонок.

Партнерш на всех не хватало, поэтому мы пили пиво с орешками и неторопливо беседовали. Разговор зашел на тему, почему ребята выбрали местом учебы именно военное училище.

– Рассчитываешь услышать банальные вещи? – спокойно спросил белобрысый сержант Эдик, заместитель командира взвода или по‑простому «замок». – Про семейные традиции, преемственность, долг перед родиной?

– Что‑то в этом роде, – не стал темнить я.

Эдик глубоко затянулся, выпустил к потолку колечко дыма, ловко ногтем сбил пепел с сигареты и произнес:

– Ну да, мой папа – «полкан», заканчивал это же училище. Так что насчет традиций ты прав. И родину я люблю, уродину – не уродину, не важно. Но ты не поверишь, – он склонился ко мне:

– Больше всего на свете я тащусь от формы и от оружия. Только ради этого, я поступил в училище и не жалею ни капли. Такие, вот дела, Гоша, – он улыбнулся и добавил:

– Только девкам не говори, засмеют.

Тогда я удивился: оружие – туда‑сюда, еще понять можно, но вот ради каких‑то тряпок пять лет носить кирзачи? Глупо.

И все же он не покривил душой. Оказавшись здесь, я тоже проникся этим по‑полной. Мундир и оружие – вот два предмета особых забот любого военного. То, что они любят иной раз больше всего на свете.

Глядя, на Густава Бирона, я вспоминал тот разговор, машиной времени перенесший меня в бандитские девяностые.

– Барон, вы случайно не задремали? – голос подполковника прозвучал неожиданно резко.

Я встрепенулся:

– Никак нет, господин подполковник. Задумался просто.

– Я уж подумал, от сытной пищи тебя разморило. Вернемся к прожекту. Огород без лишней надобности городить не будем. Фузеи для роты оставим гвардейского образца, – уверенно произнес подполковник.

– У меня есть предложение, даже три.

– Интересно, – Густав выжидающе замолчал.

– Надо что‑то делать с креплением штыка.

– С ним что‑то не так?

– Сами знаете, господин подполковник. Очень неудобная конструкция. Менять надо и чем быстрей, тем лучше. Глядишь, обгонят нас французы или англичане. Негоже русской армии в хвосте плестись.

С 1709 года русская армия вместо багинетов, вставлявшихся в дуло, и потому не позволявших вести стрельбу, постепенно перевооружалось более практичными втулочными трехгранными штыками. Все части переоснастить пока не удалось, но гвардия снабжалась в первую очередь. Минусом явилась непродуманная система крепления – штыки часто падали во время выстрела, их с легкостью сдергивали в рукопашной схватке.

– Не ты один озаботился, – на лице Бирона появилась широкая улыбка. – На, почитай, что прапорщик первой роты Козюренков пишет.

Он извлек из выдвижного ящика письменного стола два исписанных бисерным почерком листа бумаги. Я углубился в чтение, и понял: это не что иное, как грамотно составленный технический документ.

Козюренков подробно описал недостатки крепления штыка и предложил изменить конструкцию, введя продольную пружинную защелку на трубке. Нарисовал чертеж, снабдил подробными комментариями. Такой штык сам не свалится, и в бою не подведет.

– Все хорошо, в чем заминка? – удивленно спросил я.

– Надо пройти апробацию, – пояснил Бирон. – И деньги нужны.

– Давайте изготовим малой партией, предъявим царице, поясним, что и как. Если она одобрит, найдутся и деньги. Козюренков дело пишет.

– Экий ты прыткий. В России таких Козюронковых пруд пруди. Ежели каждого слушать, да по ихнему делать, изнищаем. На всех денег не напасешься.

– Так это и хорошо, что в стране много толковых людей. Их поощрять нужно.

– Нужно‑нужно, – пробурчал себе под нос Бирон, но я видел, что он мои слова одобряет. – Закажем у сестрорецких оружейников с десяток таких штыков. Ежели недорого получится, матушка‑императрица войдет в положение.