Все как‑то буднично и в то же время невероятно.

Из госпиталя вышел и поспешно направился в нашу сторону врач с несколькими санитарами. Я с радостью узнал вчерашнего знакомца – доктора Кука. Он тоже вспомнил меня, деловито поздоровался, бросил короткий взгляд на раненого и приказал:

– В операционную его. Немедленно.

Санитары осторожно опустили тело на носилки. Фузилер застонал.

– Доктор, что скажете – он будет жить?

– Не могу ничего обещать, уважаемый фон Гофен. Я всего лишь врач. Все в руках Господних, – Кук пошагал за носилками, а я долго смотрел ему вслед, надеясь, что новый знакомый способен воскресить даже покойника.

Анисимов стал рядом, вытащил трубку, набил табаком, и после нескольких неудачных попыток, высек огонь и закурил.

– У него все получится, – сказал он.

– А? Что? – очнулся я, непонимающе повел глазами.

– Получится, говорю у лекаря этого. С того свету выдернет мушкетера моего. Сердцем чую. Ох, и напьюсь я сегодня.

И капитан выпустил в небо густое колечко дыма.

Глава 29

После такого инцидента пришлось идти на доклад к Бирону. Подполковник внимательно выслушал сбивчивые объяснения и велел изложить все на бумаге: посадил нас с капитаном в свой кабинет, дал готовальню и приказал:

– Пишите как на духу!

Капитан старательно выводил буковки, а я помогал ему правильно формулировать мысли. Как‑никак высшее офисное образование! Не зря протирал штаны в конторке Сан Саныча Воскобойникова.

К чести Анисимова, всю вину он брал на себя. Мне даже было как‑то неудобно, и хоть ничего такого за собой я не чувствовал, друг все равно познается в беде, а капитан относился к числу тех людей, дружбой с которыми дорожить стоит.

– Если мушкетер помрет, я вашу лавочку, господин капитан, прикрою! У меня каждый гвардеец на счету, здесь вам не полевая команда, чтобы людей в распыл пускать, – гневно объявил Бирон, прочитав докладную. – Чтоб каждый день мушкетера того навещать, и мне об том доносить всенепременно. Купите ему с жалованья кушаний, только таких, что дохтур разрешает.

– А насчет меня: вы разрешаете мне продолжать изыскания? – с надеждой произнес капитан.

Подполковник немного успокоился, и уже не пылал как жерло вулкана.

– Безусловно! Мы без меры потратили на них казенных средств, будет больно, если они пропадут впустую. Но хоть чем‑то вы меня порадуете? – грустно спросил Бирон.

– Определенные успехи есть, – выступил я. – Удалось поразить мишень с расстояния в триста шагов. Если бы фузею не разорвало, испытали б и на большей дистанции.

– А почему солдата покалечило, можете объяснить?

Поскольку технический специалист из меня неважный, ответ пришлось держать Анисимову.

– У меня несколько предположений. Кажется, я перестарался с пороховым зарядом и отсыпал в патрон больше, чем стоило, – капитан вздохнул. – Может, калибр ружья попался неподходящий. Гадать долго. Буду работать над этим, чтобы впредь происшествий подобных не было.

– Вот именно, чтобы впредь ничего такого не случилось! – назидательно сказал Бирон. – Берегите подчиненных, господа. Думайте об их матерях, женах и детях. И еще раз повторяю – докладывайте мне ежедневно о здоровье раненого. Отпишите его родным.

Я вышел от Бирона озадаченным, вот тебе и «наплевательское отношение к простому солдату». Впрочем, в гвардии к нижним чинам традиционно относились не в пример лучше, чем в армейских полках, что в восемнадцатом веке, что в последующих.

Я, было, хотел поговорить с подполковником о докторе Куке, но потом решил: если англичанин поставит на ноги мушкетера, это станет лучшей рекомендацией в глазах Бирона. Будет день, будет и пища.

Сникший Анисимов звал в кабак: капитан сильно переживал недавнее событие и по старой русской привычке забирался залить горе вином. Я отказался, честно говоря, не хотелось, к тому же мне предстояло еще заскочить в редакцию газеты и передать новую порцию литературных трудов, заодно и забрать полагавшийся гонорар. О моих стяжаниях на ниве российской словесности знал только Карл, остальные сослуживцы пребывали в неведении. Я специально просил кузена не разглашать эту маленькую «военную» тайну. Не чтобы из чувства стыда, просто писательские занятия всю жизнь казались процессом интимным, посвящать в который следует как можно меньше друзей и знакомых. Почему‑то так устроен человек, что скорее откроет душу человеку малознакомому, может даже впервые увиденному, вероятность встретить которого во второй раз практически равна нулю. Отсюда, кстати, и все эти разговоры «за жизнь» в поездах дальнего следования. Чем дальше лежит расстояние, тем сильнее развязывается язык.

Редактор газеты слыл существом эфемерным и трудноуловимым. Он почему‑то всегда отсутствовал в кабинете и, кажется, пребывал в трех различных местах одновременно, однако ухитрялся испариться за секунду до того, как вы оказывались в этих координатах.

Наконец, кто‑то надо мной сжалился и подсказал верный адрес. Я направил стопы к ближайшему питейному заведению, где за столом в полном одиночестве сидел, потягивая большую кружку пива, нужный мне господин.

– Ба, кого я вижу! Игорь Гусаров, наш, так сказать, лучший литератор, светило русской изящной словесности! – смешливо поприветствовал меня он. – Знали бы вы с каким трудом я сохраняю ваше инкогнито, особенно от прекрасных дам, всенепременно жаждущим познакомиться с современным Орфеем печатного слова.

– Неужели есть и такие? – удивился я.

– А как же. Ваш опус идет нарасхват, жаль, возможности не позволяют увеличить тираж, а то мы бы продавали тыщи две каждого выпуска. Искренне надеюсь, что вы пришли не с пустыми руками, иначе последний номер останется без долгожданного продолжения. Не поверите, даже я читаю, – признался редактор.

– Я действительно кое‑что с собой прихватил, думаю, на месяц‑два хватит, потом напишу еще.

– Знакомые дамы просят, чтобы вы побольше писали о любви, о томлении прекрасных сердец, запертых в клетку одиночества.

– Учту их пожелания.

– Обязательно учтите! Что за роман в коем нет высоких чувств! Лирика, лирика и еще раз лирика! Это так нравится нашим прелестницам. Я знаю, что одна молоденькая, не стесненная в средствах девица покупает мою газету по десять штук зараз и все ради того, чтобы прикоснуться к творчеству господина Гусарова.

– Лестно слышать, – не стал отпираться я. – А как они воспринимают всех этих эльфов, гномов, троллей? Может, им гораздо сподручней читать про леших, водяных, русалок?

– О, у меня были опасения на сей счет, но они не оправдались. В людях заложена тяга к мистическому, волшебному. Ваши труды удовлетворяют ее сполна. Благородные герои, романтические рыцари, сражения, приключения. Язык легкий такой, без выкрутасов. Читатель любит, когда оно как‑то само читается, без принуждения над собой. А тот, чьи вещи приходится вымучивать, уж извините меня – и не писатель вовсе.

– А то, что философии маловато никого не смущает? – меня, как любого писателя очень интересовало то, как читатели воспринимают мою книгу.

– Тут я с вами не соглашусь, насчет философии‑то. Не забывайте, что мы, человеки, по‑разному устроены, двух одинаковых на край света сходи – не встретишь. Отсюда и несовпадения. Каждый волен извлечь что‑то свое. Кто‑то увидит глубокую мысль, кто‑то скольжение по поверхности. Это уж кому оно как покажется. Некоторым читателям железки подавай, рыцарей с заклепками, да деталек важных поболе, чтоб автор доспех французский с аглицким не путал, знал, чем арбалет от лука отличается, а бердыш от секиры. Другие на это и внимания не обратят, им главное, чтоб благоглупостей разных было сверх меры: читай – не хочу. На всех не угодить, мой друг. Помните это, и не подстраивайтесь под чужие вкусы. Пишите, как пишется.

– Постараюсь, – успокоено сказал я.

– Еще как постарайтесь! Молю о том, чтобы источник вашего вдохновения не иссяк, с ним не иссякнут и деньги в моем кармане.