Я не собирался долго задерживаться в этом городе, нас ждала Польша, однако Карл внес коррективы в намеченные планы.

– Кузен, раз мы не ограничены во времени и вольны выбирать с бе маршрут, почему бы не завернуть хоть на денек в родные пенаты? – витиевато спросил он.

Я задумался. Понятно, что парень за этот год успел соскучиться по родным, и было бы жестоко лишать его возможности встретиться с ними. Крюк выходил не очень большой, и день‑другой задержки погоды не делал. Гренадерам все равно – заедем в Курляндию или нет. Они просто выполняли приказы, всецело полагаясь на мою командирскую волю.

К тому же при мысли, что можно встретиться с матерью настоящего Дитриха, что‑то больно кольнуло внутри. Наверное, это среагировало то немногое, что осталось от прежнего хозяина тела.

Я дал согласие, хоть и был при том ряд тяжелых моментов: смогу ли смотреть в глаза матери Дитриха, выдержу ли ее взгляд, получится ли изобразить любящего сына? Ненавижу притворяться!

Отряд пересек границу с Курляндией на исходе третьего дня, не вызвав особого интереса у таможенников – курляндские дворяне возвращаются на родину из варварской России.

Я был в Прибалтике давным‑давно, еще в детстве. Родители взяли меня в поездку, включавшую в себя посещение Риги. В те недобрые времена Латвия входила в СССР, но уже делала первые попытки к выходу в свободное плавание. В основном это выражалось в следующем: половина встреченных прохожих твердо объявляла, что не говорит по‑русски и не может по этой причине помочь найти нужное место.

Мы гуляли по узким улочкам старинного города, любовались прекрасной архитектурой, заходили в магазины, которые были чуть побогаче, чем у нас в средней полосе России. Помню, как удивлялся дисциплинированности латышей, терпеливо дожидавшихся зеленого сигнала светофора, хотя поблизости не было никаких машин, а расстояние до противоположной стороны составляло метра три‑четыре, не больше.

Никто не кричал в спину «оккупант» или «чемодан‑вокзал‑Россия», однако общая нервозность ощущалась. Она витала в воздухе, подобно смогу.

Нечто подобное я чувствовал и здесь. Формально герцогство Курляндское принадлежало Польше, и паны пока были здесь в большой власти. Сказывалось и соседство России. Наличие под боком двух хищников заставляло курляндцев нервничать. Рано или поздно им предстояло сделать выбор. Они это понимали.

К тому же по этих краям не так давно прокатилась война, а она никогда не проходит бесследно.

Мы видели много разрушенных и заброшенных хуторов, опустевшие поля, на которых некому было работать, разоренные замки, помнившие еще крестоносцев.

Родовое поместье фон Гофенов представляло собой одноэтажный каменный дом с оштукатуренными серыми стенами и белыми окнами. Дом стоял подобно маяку на возвышении – высоком холме. Неподалеку протекала неторопливая речушка с прозрачной и холодной водой. Вдоль нее расположились несколько хуторов. Из подворий доносилось мычанье коров и блеянье коз.

Мы прибыли к вечеру, и скотина уже загонялась в хлев.

В хозяйском доме нас заметили, на порог высыпали женщины, одетые в серые домотканые платья, в белых чепцах на головах. С ними единственный мужчина – высокий, в темном камзоле с воротником‑жабо. Немного погодя вышла еще одна женщина в длинном платье строго покроя, с темно‑русыми волосами и добрыми лучистыми глазами.

Сердце сразу забилось быстрее. Это была мать Дитриха. Выглядела она хорошо – гораздо моложе своих сорока с небольшим лет. Насколько я понял от Карла, муж ее, мой «отец», скончался довольно давно, оставив молодую вдову, маленького сына и небогатое поместье, пришедшее в полное запустение благодаря нечистому на руку управляющему. Однако храбрая женщина мужественно выдержала удар судьбы, взяла все в свое руки – вор‑управляющий быстро лишился места, запущенное хозяйство постепенно выкарабкалось из руин, а сын получил вполне сносное, пусть и целиком домашнее воспитание.

Звали баронессу Эльзой фон Гофен, и это имя почему‑то шло ей лучше других.

Мы подъехали к дому. Я лихо соскочил с седла, взбежал на крыльцо и, опустившись на одно колено, прижался губами к теплой руке матери. И сразу стало хорошо, будто на самом деле оказался на пороге родного дома, вернувшись после далеких скитаний.

А когда выпрямился, увидел поджатые губы баронессы и глаза, излучающие обиду и недовольство.

– Нет, это не мой сын, – сказала она.

Глава 36

Кровь бросилась мне в лицо. Неужели материнское сердце подсказало баронессе, что с сыном произошла подмена? Я сжал ее руку еще сильнее, с тоской приготовился выслушать безжалостный приговор.

– Нет, мой сын обязательно хоть раз написал бы матери, – продолжила баронесса.

Она позволила мне встать на ноги. Я увидел слезы в ее глазах, посеребренную прядь волос и красивое и в то же время доброе лицо. Не знаю, что сподвигло меня на последовавшие действия, возможно, и вправду ожила часть, доставшаяся от настоящего Дитриха: я обхватил ее за талию, рывком оторвал от крыльца и закружил в безумном танце сыновней любви.

Она забарабанила по моей спине кулаками, засмеялась:

– Отпусти, негодник. Поставь на землю! Слышишь, что я говорю? Немедленно...

– Поставлю, как только скажешь, что я твой сын!

– Ох, сыночек, – всхлипнула баронесса.

Я отпустил ее, обнял со всей нежностью и держал в объятиях до тех пор, пока пропылившаяся рубашка не стала мокрой от слез.

– Мама, мама, – голос мой дрогнул.

Былое чувство внутреннего раздвоения исчезло. И Дитрих, и я – мы вновь стали одним целым.

– Проходи внутрь, сынок. Вижу, что ты и Карла с собой привез!

Успевший соскочить с коня кузен снял шляпу и отвесил изысканный поклон:

– Рад увидеться с вами, дорогая тетушка!

– Я тоже рада встрече с тобой, мой мальчик. Знаю, что тоже не баловал родителей письмами.

– Мы были очень заняты, тетушка. И потом – я же знал, что непременно с ними свижусь в самое ближайшее время.

– Отужинаешь с нами или поедешь к родителям?

Карл вопросительно посмотрел на меня, я пожал плечами – поступай как хочешь. Мы договорились, что пробудем на родине не больше одного дня.

– Простите, тетушка, завтра мы снова отправляемся в путь. Я утром навещу вас.

– Как? – всплеснула руками баронесса. – Всего один день – и в дорогу?

– Простите, мама. У нас неотложное и очень важное дело, – сказал я.

– А кто с вами?

Гренадеры смущенно улыбались.

– Это мои товарищи, мама. Я расскажу о них поз же.

– Что же мы стоим? – спохватилась баронесса. – Проходите в дом, я похлопочу об ужине. Не беспокойтесь за лошадей, мой конюх все сделает. И еще... Яков, отправляйтесь к пастору. Скажите, что я приглашаю его к нам на ужин в честь возвращения сына.

Пришлось выступить вперед и сказать:

– Не надо никого звать, мама. Тем более пастора.

– Почему? – удивилась Эльза фон Гофен. – Разве я не могу показать ему, как вырос мой сын, как похорошел, каким здоровяком он стал?

– Позже, мама, позже. Я все объясню потом. А пока... – Я достал из‑за ворота рубашки православный крестик и увидел изумление на лице матери.

– Хорошо, – подавленно сказала она, – это многое объясняет. Поговорим позже, ты прав, дорогой Дитрих.

Я вошел, чувствуя на спине неприязненный взгляд Якова. И вряд ли он был вызван переходом в другую веру – нательного крестика слуга не мог разглядеть. Значит, тут что‑то личное, какие‑то призраки из прошлого. Жаль, Дитрих мне не советчик.

Эльза фон Гофен отдавала распоряжения. Нежданно‑негаданно свалившихся гостей следовало разместить, накормить. Пока резали поросенка, насаживали его на вертел, баронесса лично распределяла, кого и где устроить.

Дом не впечатлял размерами, однако две гостевые комнаты в нем нашлись – Чижиков и Михайлов поселились вместе, Михай, как всегда, предпочел одиночество. Меня баронесса привела в светлицу, некогда служившую спальней для ее сына: на полу – выделанная медвежья шкура, на стене охотничье ружье без особых украшений, рядышком трофей – голова лося с раскидистыми рогами. Знать бы, кто подстрелил. Возле окна широкая деревянная кро ать с высокой спинкой и прозрачным балдахином, комод с тикающими часами. Два мягких стула возле мощного дубового шкафа, сто лет не топленный камин. Похоже, здесь не жили больше года, однако чистота поддерживалась идеальная – практически медицинская стерильность: ни пылинки, ни соринки. На комоде две книги – традиционная Библия и, похоже, какой‑то роман. Я бросил беглый взгляд на обложку, нет, автор мне неизвестен. Судя по названию, рыцарский роман. Выходит, настоящий Дитрих не только охотился, еще и находил время для книжек. Похвально для молодого человека.