– Видишь, я оставила все, как было до твоего отъезда, – не без гордости сказала мать.

– Спасибо. Приятно оказаться здесь после долгой разлуки. Такое чувство – будто и не уезжал никогда.

Мать (я решил про себя назвать ее так) закрыла дверь, прогнала любопытную служанку, вертевшуюся поблизости, и, сев на стул, приступила к расспросам:

– Как ты? Рассказывай...

Я занял второй стул и спокойно ответил:

– Со мной все в порядке, мама. Мы с Карлом благополучно добрались до Петербурга, устроились в лейб‑гвардии Измайловский полк. Я выслужился до сержанта, Карл пока отстает, но у него все впереди. Он очень усердный и наверняка сумеет выбиться в офицеры.

– На сколько лет ты подписал кондиции?

– На пять, мама. Что будет потом – посмотрим, но эти пять лет я буду служить верой и правдой русской императрице.

– Сынок, Россия сейчас воюет с Турцией. Ты был на войне?

– Нет, – улыбнулся я. – Гвардию не трогают. Мы все больше служим в столице – ходим в караулы, охраняем царствующую семью.

– А императрица... Ты видел ее?

– Не один раз. Своим повышением я обязан милости ее величества.

Баронесса понимающе закивала:

– Да, пока она жила здесь, в Курляндии, о ней говорили только хорошее. Она не могла не обратить на тебя внимания. Скажи, а императрица выделяет нас, бывших земляков? Все же не один год царица Анна была нашей герцогиней.

– Не очень, мама. Она ведь русская по крови. Нет, конечно, Бирон, Левенвольде... они приближены к ее особе, но разве что за прошлые заслуги, в целом же иноземцы приравнены во всем к русским. Даже жалованье платится всем одинаково. Того, что было при Петре Великом, уже нет. Русские ценят в первую очередь знания и таланты, а уж потом только обращают внимание, откуда ты родом.

– Похоже, России действительно досталась мудрая правительница. Кто знает, может, скоро удастся ей взять несчастную Курляндию под свою руку, – грустно произнесла мать.

Похожие речи нам доводилось слышать от многих встреченных по пути курляндцев. Кажется, вассальная зависимость от Польши не сулила краю ничего хорошего. Курляндия нуждалась в сильном, а главное, щедром покровителе. Все надежды обнищавших людей устремились в сторону России, где появился всесильный Бирон, хорошо помнивший свое родство. И от него потихоньку начинали капать сюда денежки, подготавливая мирный и – главное – желанный переход герцогства под российскую корону.

– Рано или поздно это обязательно произойдет, мама.

– Скорей бы, – вздохнула баронесса. – Как тебе живется в Петербурге?

– У нас все спокойно, мама. Тишь да гладь. Жалованье платят исправно, на жизнь хватает. Если закреплюсь и устроюсь в Петербурге, обязательно привезу тебя к себе. Ты должна увидеть, какой прекрасной стала русская столица! Не думаю, что в Европе найдется много городов, способных с ней потягаться.

– Ты очень повзрослел, Дитрих. Уже не юноша, а мужчина... Тебе пора задуматься о будущем.

– Я всегда о нем думаю, мама.

– Подожди, сынок, не перебивай, – с улыбкой произнесла баронесса. – Род фон Гофенов не должен прерваться. Скажи, не нашел ли ту единственную, что тебе по душе?

– Увы, невестой я так и не обзавелся. У меня просто нет времени на ее поиски. Служба...

Показалось мне или нет, но мать облегченно вздохнула. Возможно, сама собиралась подобрать подходящую невесту или чисто по‑матерински ревновала к другой женщине, которая может появиться возле единственного и столь любимого сына.

– Что же тебя привело сюда, Дитрих? Ты в отпуске или как?

– Мама, могу сказать тебе по большому секрету – я прибыл неспроста, у меня очень важное и – что самое главное – тайное поручение. Прости, не могу посвятить тебя в детали. Я дал присягу...

– А это поручение очень опасно?

Я закусил губу. Зачем волновать мать, которой и так много досталось от этой жизни?

– Ничего страшного, мама. Съездим в одно местечко и сразу вернемся. Всех делов – кот наплакал.

– Ох, обманываешь ты меня, Дитрих, правды всей не говоришь... – расстроилась баронесса.

– Не имею такого права – правду говорить. Даже тебе, мама, – честно сказал я. – Но ты не переживай. Убить меня непросто, покалечить тоже – видишь, какой здоровенный лоб у тебя вы махал. Сам кого хочешь обижу.

– Вижу, – засмеялась Эльза. – Весь в батюшку покойного, правда, тот чуток повыше был, или кажется мне...

– То мне неведомо, мама. Я его плохо помню, – сказал я и опять не соврал.

– Да как же тебе его помнить! Тебе всего‑то два годика было, когда батюшка преставился. Но я всему, чему он просил, тебя выучила. Ты когда крестик мне показал нательный, небось, думал, что гневаться буду за то, что веру переменил?

– Думал, мама. Не знал, как и сказать. Потому, наверное, и не писал тебе. Обидеть не хотел.

– А я вот и не собираюсь на тебя гневаться. Все возвращается на круги своя, – вроде даже ликуя, сообщила баронесса.

– Простите, мама, не понял я... Что значат ваши слова?

– А то они и значат: с чего началось – к тому и возвернулось. Род наш фон Гофенов с давних пор счет себе ведет – с русского рыцаря по имени, согласно вере греческой, Агафон. Служил он в войске князя новгородского Александра, знаменитого битвой на реке Неве. Войско то прозывалось на русский лад дружиной. Хорошо служил, да не заладилось что‑то. Не знаю, чем не угодил предок наш князю, но промеж ними обида великая учинилась. А поскольку грозила Агафону неизбежная смерть, пришлось ему в земли литовские бежать и там осесть со всей семьей и челядью. Это уже спустя время потомки его перешли в латинскую веру, сюда перебрались и основали род фон Гофенов. Замок разве что не успели отстроить. Вот и получается, что корни наши в земле русской произрастают. Не одни мы тут такие, почитай, половина баронов родословную от русичей ведет. И не случайно, видимо, тебя в Петербург потянуло. А уж то, что веру иную принял, так это кровь в тебе заговорила русская.

Честно говоря, история эта меня ошарашила. Я успел свыкнуться с тем, что все вокруг считают меня немцем, а тут такое открытие.

– Ну, хватит, заболталась я. Пойду проверю, как ужин готовится. – Женщина привстала, поцеловала меня в лоб и, велев отдыхать после долгого пути, ушла.

Я с удовольствием плюхнулся на мягкую перину, чуть смежил веки и сразу задремал. Сон продолжался немного – минут двадцать, не больше, даже еще не успели позвать к ужину. Причиной пробуждения стало чувство, что кроме меня в комнате еще кто‑то есть.

Надо мной склонилась молоденькая пухленькая девушка с длинной и толстой косой, с розовыми щеками, чуть вздернутым носиком и голубыми глазами. Судя по одежде, она была простой крестьянкой, скорее всего латышкой.

– Здравствуй, милый, – сказала голубоглазка и прильнула к моей груди.

Так, кажется, я столкнулся с еще одной стороной из прошлой жизни Дитриха – интимной. Не знаю, насколько далеко зашли их отношения, но девушка была хороша, даже очень. Я осторожно прижал ее и стал нежно поглаживать по спине. Она откликнулась на ласку, впилась в губы жарким, сладким как мед поцелуем и вдруг отпрянула, когда за стеной послышался детский плач.

– Что случилось? – удивленно спросил я.

– Мне надо идти, – приводя себя в порядок, сказала девушка. – Дочка зовет.

– Дочка?

– Да, наша Ивета.

– У меня есть дочь?! – Я приподнялся на локтях.

Новости сегодня одна круче другой. И пускай к этому ребенку я не имею ни малейшего отношения, мой долг о нем позаботиться, ибо для всех я являюсь бароном Дитрихом фон Гофеном.

Девушка потупилась:

– Да, она родилась полгода назад. Знаешь, Ивета так похожа на тебя. Она будет красавицей. Покорит сердца многих мужчин, как ты покорил мое.

– Но почему я ничего не знал?

– Это моя вина. Я ничего не сказала, когда ты собрался в эту противную Россию. Было не до того. Да я сама еще ничего толком не знала. Прости, я была такой дурочкой. Но ты не переживай за нас. Твоя мать обо всем догадалась, она знала, что ты никогда не сможешь на мне жениться. Она нашла мне жениха – Якова, ее помощника, дала приданое.