- Ну, так вот, считай меня тоже тоболяком. Приюти где-нибудь на сеновале, снасть какую ни на есть рыбацкую дай, а остальное уж моя забота.

- Это можно,- обрадовался Саидов.- Отдыхай, не пожалеешь. У нас хорошо. Кто понимает… А по рыбалке я, извини, не спец. Это вот сын у Анисьи Тихоновны - тот дока по этой части. Помнишь хозяйку твою, не забыл? У нее, кстати, и устроишься. У меня, боюсь, не поглянется: опять приращение семейства. Пацаниха ночью будить станет.

- И это дело. А уж по ягоды - вместе. Идет?

- Тут в самую точку попал. Хоть каждый выходной. Ягодничать я люблю.

К вечеру Михеев уже сидел в знакомой кухонке вместе с Анисьей Тихоновной и ее сыном, запивал крепким кирпичным чаем вкусные шаньги с картошкой.

- Рыбка - это хорошее дело,- гудел неожиданным для его небольшого роста раскатистым баском сын хозяйки, Андрей Иванович, утирая полотенцем выступающий на лбу и шее обильный пот.- Я, к примеру, окуньков люблю. Рыба вкусная, что в ухе, что на сковородке. Берет, долго не думая, а вытащить нелегко - умение требуется. Леску всегда вслабину закидывай. Он - хвать, а ты не торопись тащить, подай ему запас лески-то, ужо когда натянет, тогда и тащи - твой будет. Лови в тихих местах, у обрывистых берегов, где коряг много, по дну он там, шельмец, держится.

Михеев и в самом деле с интересом слушал рассказы бывалого рыбака.

- А сетью брать рыбку не любите? Улов-то сразу какой!

- Сеть не люблю. Это дело промысловое или там компанейское. Ну - улов большой, ну и что? Мне ни к чему, нам с маманей ведерка хватит. Зато посидишь в свое удовольствие на бережку, ветерком свежим речным подышишь, думку свою подумаешь - таково хорошо. А сеть не по мне, не уважаю. Не любительское это дело, тут всегда жадностью пахнет.

Он на минуту задумался о чем-то и, опрокинув чашку на блюдце вверх дном, обратился к матери*

- А знаете, маманя, нашелся ведь хозяин тех сетей. И не угадаете кто. Хозяин дома сего!

- Да ну, скажи пожалуйста,- удивилась Анисья Тихоновна.

- Каких сетей? - полюбопытствовал Михеев,

Андрей Иванович не спеша скрутил цигарку и пыхнул в сторону форточки дымом.

- Да было тут дело такое. Заявляется к нам в милицию человек. Так и так, говорит, охотился в тайге и обнаружил замаскированную землянку. Вскрыл. А там сети, в промасленную парусину завернутые, добротные, норвежские, и мотор с баркаса, тоже надежно упакованный. Заподозрили хищение, было такое дело года два назад на рыбной пристани. Но пристанское начальство не признало добро своим. Стали искать, чье. И - никаких следов. Словно черти лесные заховали. И вот только вчера один старикан вспомнил: томиловское, говорит, это. И Томилова знаю, жила, говорит, мужик что надо. Когда удирал из Тобольска, схоронил до случая. А теперь, говорят, в Казани плотничает, видел его там кто-то из наших. А Томилов - этот тот самый, кому дом принадлежал, где мы сейчас живем.

- Томилов? - переспросил Михеев, привычно пропуская чем-то знакомую фамилию сквозь фильтр памяти. Он уже почти не слушал продолжавшего свои рыбацкие байки Андрея Ивановича, сосредоточенно думая о своем. И вот - стоп! Нашел.

Дождавшись паузы и притворно зевнув, он пожелал хозяевам покойной ночи и, закрыв за собой дверь, бросился к чемодану, где лежала тетрадь с только ему одному понятными записями.

Так и есть. Томилов - это тот единственный из знакомых Мезенцевой, которого она не захотела признать знакомым.

Даже, кажется, более чем просто знакомый. Тобольский узелок чуть-чуть послабел.

- Скажи-ка ты мне, пожалуйста, адрес той самой древней старушки, у которой, помнишь, опорки совсем худые были. Келейница-то игуменьи… Агния, кажется,- попросил он на другой день Саидова.

- На, возьми,- подал ему Саидов адрес, порывшись в бумагах.- Что тебе еще от нее понадобилось? Взять с нее, ровно мы с тобой все взяли. Впрочем, твое дело. Может, вызвать сюда?

- Нет, что ты, не надо. Я - так. В гости.- И Михеев похлопал рукой по лежавшей на коленях обувной коробке.

- Задобрить хочешь?

- Жалко ведь - старуха. Ноги больные. А я не разорюсь как-нибудь.

Бабку Агнию он нашел на одной из окраин Тобольска, в махоньком двухоконном домишке, подслеповато глядевшем в переулок из-за кустов калины.

- Ты, Дементий, что ли? - откликнулась она из-за ситцевой занавески за печкой, скрывающей кровать, в ответ на приветствие вошедшего в избу Михеева.- Не пришла еще хозяйка, гудка не было. Зайди после. А я вот занемогла, ноги к погоде ломит, спасу нет. Ох, не берет меня бог. Сама мучаюсь, людей мучаю…

- Як вам, бабушка,- сказал погромче Михеев, тщательно вытирая ноги и хмуро оглядывая немудрящую внутренность избы.

- Сейчас, ино, встану. Погоди.

- Да вы лежите,- подошел к кровати Михеев.

Но старуха уже села, откинув занавеску.

- А, начальничек,- узнала она.- Доброго здоровья. Помню тебя. Хорошо обошлись со старухой, извозчика дали. Ни в жизнь не езживала на таком. Спасибо. А то мне, старой, долго бы плестись до дому… Чего пожаловал?

- Хочу спросить, бабушка. Не обо всем тогда переговорили,- начал Михеев.- Когда игуменья умерла, вы в тот день безотлучно при ней были?

- Безотлучно, батюшка, безотлучно. Куда мне было отлучаться?

- Не помните ли, кто в тот день побывал у игуменьи?

- Дело давнее, где упомнить всех-то…

- А что, много перебывало? Очень это важно, бабушка, знать. Вспомните, пожалуйста.

Старуха задумалась, опустив голову. Потом, подняв слезящиеся глаза на Михеева, расплылась в беззубой улыбке.

- Нет, помню… Тихо у нас в тот день было. Как на особицу, мало кто заходил. Дня два-три перед этим, надо быть, ГПУ приезжало, вот все и сидели по кельям, как мыши. Ждали, что дальше будет. А в тот день - вот и верно, не забыла - Устинья-странница у меня сидела и таково-то долго рассказывала о святых странствиях своих. Весь день почитай и беседовали, никто не мешал. Мешал бы, так ушла. Это уж я верно говорю, до игуменьи в тот день никто не приходил. Только наши. Препедигна, помню, была, она и последнее дыхание матушки приняла. Зашла к ней с самоварчиком, а вскорости выбежала и кричит: «Матушка преставилась!» Ну а мы…

- А еще кто?

- Ты не торопи. Дай вспомнить. Так-то все, по порядку, я лучше вспомню…

- Мезенцева, Рахиль то есть, не была ли?

- Рахиль не была. Она в ту пору уехала. Накануне приезжала, это верно.

- Как - накануне? - удивился Михеев.

- А вот, скажем, сегодня матушке умереть, а Рахиль вчерась была. В деревню за ней посылали. Она не то мать, не то отца хоронила, ну и жила там неделю ай две… Ну вот, приехала она, провела весь день наедине с матушкой и опять уехала. После уж вернулась, через сколько - не помню. Где вспомнить, старая стала, совсем старая…

- А еще кто?

- Ну, там послушницы заходили, в келье прибрать, постель застлать, посуду вынести - где их всех упомнишь.

- А из мирских?

- Из мирских - нет, не было. Откуда им, не до того в те поры.

- Томилов не был ли, купец?

- Тот день не был. Его-то бы запомнила, хороший мужик, обходительный, бога не забывал. Игуменья его привечала. А в тот день не заходил. Чего не было, того не было.

- А Рахиль знала его?

- Как не знать. С малых лет знала. Еще когда у отца-матери жила. Из-за него, можно сказать, и в обитель ушла.

- То есть?

- Любились они, а Василию отец согласия не давал. Другая у отца на примете была, с приданым хорошим. Василию бы выделиться да взять Марфу-то за себя… Марфой ее в миру звали… А он не посмел отца ослушаться, женился, как было велено. Ну а Марфа в монастырь пошла: родители у нее богомольные, не препятствовали, рады, что дочь христовой невестой станет. Только она долго еще, лет пятнадцать, постриг не принимала, ровно все издала чего-то. Так в послушницах года до двадцатого и ходила. Зато потом сразу благочинной стала - порядки все монастырские хорошо знала, городским подворьем столь времени ведала. По представлению игуменьи архиерей ее и рукоположил сразу же… А после, как разогнали монастырь, у архиерея жила в доме, прислуживала. Потом у Василия Михайловича до поры, пока он не уехал и Дом у него не отняли.