Только я прочитал эти строки, как Петрович толкнул меня плечом и сказал дрожащим голосом:

– Смотри!

Я посмотрел вперед и увидел, как чья-то рука в белой перчатке заботливо устанавливает у заднего окна мчащейся впереди нас машины белый череп, угрожающе глядящий на нас черными глазницами.

– Вячеслав, – сказал я, – это последний предупреждающий знак, который дастся нам.

– Ерунда, – ответил он, – нервы шалят.

– Если мы не прислушаемся к нему, то случится непоправимое.

– У тебя от этих смертей, – рассмеялся он, – возникла серьезная мания преследования.

– Дай Бог, чтобы это было так, – прошептал Петрович, и через час мы подъехали к ленинскому уголку.

Стояла золотая осень, работать было одно удовольствие. Мы с Петровичем, раздевшись по пояс под ярким солнцем, выкладывали битой плиткой на стенах остановки диких гусей, летящих на фоне солнечного диска. Время тянулось медленно и однообразно.

На седьмой день работ приехал шофер и испуганно заявил:

– Вячеслава забрала мафия на разборки, и никто не знает, когда он вернется. Придется вам самим заканчивать остановку.

Наша ситуация стала очень скверной. Без Вячеслава мы остались словно без головы, ибо он вел все дела и финансовые расчеты. Но работу надо было продолжать, и мы по-прежнему выкладывали мозаику. Вскоре поля опустели, задул холодный северный ветер, и колхозная столовая закрылась. Деньги наши подошли к концу

– Придется тебе, Петрович, – сказал я – просить милостыню.

– Как милостыню – так я, а все удовольствия – тебе?

– У тебя жалостливый вид, – отвечал я, – так что тебе каждый подаст. Становись у дороги и, как завидишь бричку, протягивай руку.

Петрович стал в стойку нищего и застыл в ожидании.

Внезапно возле него остановился мотоцикл, и с заднего сидения сошла молодая девушка странного вида: в заячьей шапке-ушанке и с блаженной улыбкой. Мотоциклист покатил дальше, а она, подойдя к Петровичу, хихикнула и положила в его руку крохотную корочку хлеба.

Петрович бросил ее птицам и снова взялся за мастерок.

Девушка с любопытством смотрела, как мы бьем глазурованную плитку на части.

– Чем это вы здесь занимаетесь? – спросила она наконец.

– Изнываем от скуки в этом заброшенном Богом месте, – сказал я. – Может быть, ты нас чем-нибудь развлечешь?

– Могу только про свою жизнь рассказать.

– Ты бы лучше еды принесла, – сказал Петрович. – А то, видишь, с голоду помираем.

– Но сначала – про жизнь, – напомнил я, помешивая раствор.

– Звать меня Любаша, – негромко начала она. – Жила я с матерью в деревне неподалеку отсюда. Сами знаете, какая в деревне жизнь унылая и однообразная. Было мне пятнадцать лет, и увидела я однажды в канаве у своего забора сорокалетнего мужчину. Симпатичным он мне показался, солидным, но был пьян и весь в грязи.

Мне стало жалко – мужик все-таки пропадает. Я притащила его в дом и положила на кровать, а одежду постирала. Мать в это время уехала в другую деревню к родственникам. С тех пор мужик остался в доме, став моим первым мужчиной.

Мы с ним жили неплохо: я его кормила, а он обещал на мне жениться, правда, работать он не хотел. Однажды уехал он в город и вернулся с пачкой денег и патефоном – а о нем я давно мечтала. Так три месяца прошло, и он запил – видно, надоела ему тихая жизнь.

Постепенно я вызнала, что он отсидел в тюрьме восемь лет и поселился у меня, чтобы отдохнуть после отсидки.

Напившись как-то раз, он вломился в дом в час ночи с топором в руках. Я лежала на кровати. Он, как бешеный бык, с красными глазами, двинулся на меня. Я затряслась от страха. "Не убивай меня сразу, – стала я умолять его, – дай приготовиться к смерти". Рожа у него была зверская, как у сатаны, правда, и ухмылка. .. Видать, сладко ему было от моих страданий. Вдруг мой рыжий кот почуял беду, завыл, прыгнул и свалил кастрюлю с печки. На грохот мужик обернулся, а я, врезав ему ногой по яйцам, выскочила в окно. На дворе хлестал дождь. И я голая всю ночь тряслась на улице, боялась войти в дом. Когда встало солнце, я вернулась. Мой убивец спал мертвым сном. Я вытащила его из дома и опять положила в канаву, а патефон разбила о камни и бросила рядом, заперла дверь большим замком и уехала в другую деревню к матери.

Сейчас мне восемнадцать лет, возвращаюсь я из больницы… а вы мне сразу понравились, особенно ты, зайка молоденький, – и Любаша стала гладить Петровича по шерстистой груди, заискивающе улыбаясь и глядя в глаза.

Петрович попятился, опрокинув ведро с раствором, и, стукнувшись спиной о высокие козлы, мгновенно взобрался на них.

– А где же вы, черноглазые, ночуете? – спросила Любаша, влюбленно глядя на Петровича.

– В ленинском уголке, – буркнул он.

– Я вечером снова приду и большую кастрюлю борща вам принесу. Я хорошо стряпать умею, вы теперь по-другому заживете.

Возвращаясь поздно ночью в красный уголок, я споткнулся в темном коридоре о чьи-то протянутые ноги и упал.

– Кто здесь?! – заорал я, вскочив и приготовясь к обороне.

– Это я, – произнес дрожащий девичий голосок, – борщ вам принесла.

Я зажег свет. У двери сидела Любаша, в своей странной шапке-ушанке, разноцветных чулках и плюшевом пальто, держа в обнимку большую кастрюлю.

Петрович выхватил у нее кастрюлю и, водрузив на стол, снял крышку. Даже в нескольких метрах от нее я почувствовал кислый запах. Петрович скривился и быстро прихлопнул кастрюлю крышкой.

– Ну и гадость ты притащила, – сказал он и достал из сумки свою добычу – хлеб, яйца, сало и несколько стручков красного горького перца.

Любаша уселась за стол и посмотрела на Петровича с таким обожанием, что он даже съежился.

– А можно я с вами жить буду? – сказала она вдруг. – Я всегда двух мужей хотела иметь, а вы мне оба очень нравитесь, не знаю кого выбрать.

Я развеселился.

– Ну и как мы вместе жить будем? – спросил я.

– А просто: пока вы работаете, я у вас тут поселюсь, мне много не надо. Буду готовить, убирать, все делать, что захотите. А потом возьму вас к себе, в дом свой. Там у меня большой огород, можно троим прокормиться. А если у вас неприятности какие, то и спрятаться там легко, никто к нам за забор и не заглядывает, живут себе – ну и живут. Я сердцем чувствую, что у вас беда какая-то, но я вас укрою.

– Давай, поешь лучше приличной еды, – сказал сварливо Петрович, но я почувствовал, что эта забота со стороны странноватой деревенской красавицы растрогала его.

Мы поели и стали устраиваться на ночлег.

– Мне постель не нужна, – сказала Любаша, – я вообще спать не хочу, посижу вот на краешке кровати…

Она взялась за спинку кровати, на которой Петрович устраивал себе теплую нору из одеял. Он бросил на Любашу подозрительный взгляд и быстро нырнул внутрь. Любаша проворно села рядом с ним и запустила руку под одеяло.

– Какой же ты тепленький, – сказала она, – так и хочется у тебя погреться. Пусти меня к себе.

– Не мешай мне спать, – сурово отозвался Петрович, – иди на другую кровать, одеял здесь полно.

– Не хочу я на другую кровать, – ответила Любаша, и я услышал в темноте шорох, – я с тобой хочу рядом. Ты не бойся, я тебе ничего не сделаю, просто полежу чуток…

– Ну нет! – сказал Петрович.

Он поднялся и, включив свет, стал рыться под кроватью. Любаша молча смотрела на него, а он с торжествующим лицом вытащил из рюкзака длинную веревку.

Поплотнее завернувшись в одеяло, он обмотал себя толстой веревкой и крепко завязал ее морским узлом:

– Теперь можно спать спокойно, – и вскоре раздался его протяжный храп.

– Какой же ты, зайчик, хороший, – сказала Любаша грустно,

– только вот злой какой-то, к себе не пускаешь. Но я все равно вас люблю и буду вам хорошей женой. Поедем ко мне в деревню жить, там у меня куры будут, утки, все свое…

Просидев до утра у ног связанного Петровича, она тихо ушла в серебристый туман.