На лестнице между первым и вторым этажами чья-то собачка сделала свои нехитрые дела. На площадке второго этажа у люка мусоропровода валялся разорванный полиэтиленовый пакет и вывалившийся из него мусор.

«Россия и помойка. Даже страшно от объединяющих ассоциаций…»

На площадке третьего этажа, свернувшись калачиком, на подоконнике спал мальчик. Босые ноги были едва прикрыты полой засаленной осенней куртки на рыбьем меху.

– Антоха, вставай! Простудишься.

Хабаров потрепал мальчишку по волосам.

В ответ тот промычал что-то бессвязное, отмахнулся, а потом вдруг вскочил, так резво, что Хабаров едва успел подхватить маленькое тщедушное тельце, падающее на пол с подоконника.

– Тихо-тихо! Забыл, брат, что «диванчик» узковат.

– Ой, это вы, дядя Саша. Я думал, менты… Вы с дежурства?

Хабаров присел перед Антоном на корточки.

– С дежурства. Ты всю ночь здесь?

Ребенок вздохнул, отвернулся.

– Привыкаю к самостоятельной жизни.

– Твои опять гуляют? Двор, надо думать, два дня не чистили.

Антон кивнул.

– Слушай, а чего мы здесь-то? Пойдем завтракать!

Хабаров подал мальчонке руку.

– Дядя Саша, вы опять будете со мною возиться, как с маленьким. В свои двенадцать мне это неудобно.

Хабаров нахмурился.

– Давай по-взрослому. Я готовлю завтрак. Ты моешь посуду.

Антону нравилось бывать у Хабарова. Нравилось за столом на кухне вести взрослые разговоры «о жизни». Нравилось разглядывать необычные фотографии на стенах, где Хабаров и какие-то незнакомые Антону, но приятные улыбающиеся люди были запечатлены то в красивых костюмах парашютистов у вертолета, то за рулем, то сражающимися на мечах, то на татами в спортивном зале, то верхом на лошадях или просто сидящими у костра на лесной опушке. Ему нравилось лежать на громадном мягком диване в гостиной и подолгу разглядывать картинки в красочных толстых журналах о кино. Ему нравилось под чутким присмотром Хабарова одолевать китайскую азбуку хабаровского ноутбука. Нравилось «резаться на шоколадки» в «стрелялки» и «ходилки» игровой приставки «Сега». Причем в конце серии игр, при любом исходе, все шоколадки доставались все равно Антону. Ему нравилось смотреть кино на громадном плоском телеэкране. Нравилось просто сидеть в уголке и ощущать уютное тепло и заботу, надежное – в этом он не сомневался – мужское плечо.

– Скажите, дядя Саша, а вас когда-нибудь обманывали?

Хабаров внимательно посмотрел на мальчишку, который с аппетитом жевал сардельку, приправленную сладким соусом.

– Было такое, – честно ответил Хабаров.

– Неужели все люди обманывают?

– Знаешь, бывает ведь разный обман. Обман ради обмана, низкий и отвратительный. Есть обман во спасение.

– Неужели это обязательно – врать?

– Иногда без этого не обойтись.

– И вы тоже обманывали?

– Было дело, – Хабаров улыбнулся, глядя, как на лице Антона нарисовалось разочарование. – У меня заболел друг. Очень сильно. Врач сказал мне, что ему не помочь. Я знал, что говорить ему про это нельзя. Знаешь, у человека всегда должна оставаться надежда.

Мальчишка нахмурился.

– Это другое, дядя Саша. Мои родители врут друг другу постоянно. Не из-за чего-то там. Они просто так живут. И нет у них никакой надежды. И у меня тоже нет… – вздохнув, добавил он.

Хабаров погладил его по коротко стриженым волосам, улыбнулся.

– У тебя все только начинается. Тренируй характер. В жизни, брат, оставаться человеком очень трудно. Подчас это самое трудное на свете. Ты не поверишь, но ты в более выигрышном положении по сравнению со своими лакированными сверстниками. Ты раньше узнаешь жизнь. Ты научишься бороться.

– Ничего я не умею, – возразил Антоха, но было видно, что слова Хабарова его приятно задели. – Спать на подоконнике – это не достижение.

– Вот что…

Хабаров встал, что-то поискал на кухонном шкафу и протянул мальчишке ключ.

– Держи! Можешь приходить, когда захочешь. И ночевать тоже.

Антон растерянно замотал головой.

– Нет-нет, дядя Саша, я не возьму!

– Почему?

Мальчонка потупился.

– Почему? – повторил свой вопрос Хабаров.

– Моя классная руководительница говорит, что я из неблагополучной семьи, что доверять мне нельзя, что гены все равно возьмут свое.

– Да-а?! – искренне удивился Хабаров. – Дура, брат, твоя руководительница. Ой, дура!

Он решительно вложил ключ в руку ребенку, потом не удержался, прижал его носом к груди, чмокнул в макушку.

Антоха обнял ручонками Хабарова и заплакал.

– Ну-ну… Раскис. Ты же мужик! Вытри нос. Вытри…Он был рад, что мальчишка сейчас не видит его лица. Нужно было скрыть навернувшиеся слезы.

Лавриков почти достиг поставленной цели.

– Не переусердствуешь? – с подозрением покосившись на него, спросил Виктор Чаев. – Тут есть над чем подумать.

– Я по утрам не думаю. Я по утрам действую!

Лавриков опрокинул в рот очередную рюмку бренди.

– Эй, человек! – Чаев поманил пальцем бармена. – В темпе вальса сделай нам чайку покрепче.

– Пойло для слабаков! Я еще не созрел.

– Осторожно!

Чаев вовремя подхватил его, падающего, и усадил на стул.

Они странно смотрелись рядом: ухоженный, модный, с легкой сединой и хорошими манерами преуспевающий бизнесмен Виктор Чаев и суетливый, в вытянутом, видавшем виды свитере и стареньких джинсах «пацан» Женька Лавриков.

Они встретились случайно. Проезжая мимо, Чаев заметил Лаврикова, в стельку пьяного, едва держащегося на ногах, шагающего по метельной улице без шапки в куртке нараспашку, то и дело натыкающегося на прохожих.

– Виктор, я так люблю ее, что жениться на ней хочу. Понимаешь?

– Предположим, ты женился.

– Да!

– От большой любви.

– Да!

– Женщине что нужно?

– Что?

– Дети ей нужны. Это пеленки, распашонки, каши, прививки, а также ор, денный и нощный, еще теща и – что менее опасно – тесть. Все со своими поучениями лезут. Сделай то. Принеси это. Поди туда. Слушай сюда. Это – не любовь. Это что?

– Что?

– Быт. Это, Женечка, трудные будни. Ты хочешь трудные будни?

Лавриков пьяно мотнул головой.

– Нет!

– Женщины тоже по природе своей терпеть не могут трудные будни. Они от этого делаются сварливыми и стареют.

Чаев взъерошил короткостриженые, начавшие рано седеть волосы, вздохнул.

– В жизни, Женечка, у нее то ребенок не кормлен, то голова болит, то стирка затеяна, то жрать готовить надо, то замоталась – спать хочется, а то, вообще, один твой «кризис среднего возраста» в голове. Для любви места нету. Брак, мой дорогой, как «трёшка» в центре с евроремонтом, на которую копил всю жизнь. С одной стороны долгожданная крыша над головой, а с другой… Никогда не будешь жить на берегу океана.

Лавриков поморщился, отмахнулся.

– Что ты пристал ко мне?

– Кушай свой бренди. Завтра протрезвеешь и будешь как новенький. А женщины… От них не трезвеют. Эта зараза сидит в нас, точит изнутри. И нет лекарства. Я-то знаю…

Уснувшего Лаврикова Чаев осторожно взвалил на плечо и понес в машину.

Проснувшись поздним вечером на чужом кожаном диване, укрытый старомодным колючим клетчатым пледом, Женя Лавриков никак не мог понять, где он.

Он долго рассматривал укутанную вечерним полумраком гостиную, выдержанную в модных бежевых тонах, роскошный ковер на полу, безукоризненно, очевидно профессиональным дизайнером, подобранную мебель, статую в углу и касавшиеся стекол новенького стеклопакета заснеженные ветки березы.

К кому он угодил? Ни в одной из знакомых ему квартир не было такой обстановки, которая даже на первый взгляд стоила денег, причем денег немалых.

Превозмогая надрывную головную боль, Лавриков сел. Пробубнив что-то бессвязное, он поскреб щетину, небрежно скинул на пол плед и, шлепая босыми ногами по скользкому паркету, пошел на узенькую полоску электрического света, пробивавшуюся из-под неплотно прикрытой двери.

– Очухался? – глянув на возникшего в дверях Лаврикова, cпросил Чаев.