– А-а, это ты… – без энтузиазма констатировал Лавриков.

Он сунул руки в карманы и прислонился к дверному косяку.

– Садись, чаю на травах выпей. Похмелье как рукой…

Чаев снял пестрый матерчатый колпак с чайника и аккуратно наполнил зеленоватой жидкостью две предусмотрительно приготовленные чашки.

– Садись. Чего стоишь?

Но Лавриков не двинулся с места. Рассеянно, без интереса он оглядел новенькую, вылизанную до блеска кухню.

– Значит, так ты устроился… – то ли сказал, то ли спросил он.

– Хороший дом, не так ли?

– Не так.

Он сел напротив, с вызовом сказал:

– А у меня нет ничего, кроме добродетели!

– Конфеты? Печенье?

– Живешь, Виктор, как на выставке современного дизайна. «Пройдемте в павильон “Гостиная”. Пройдемте в павильон “Кухня”. Дальше павильон “Бильярдная”…» Старая дача теплой была, уютной, какой-то душевной, родной. Там бывать хотелось. Там домом пахло. А здесь… Холодно. Жизни нет. Все вычурно, напоказ. Тебе самому вся эта хрень нужна разве? Тебя самого здесь нет. Деньги твои есть, а самого – нет. Как тебе мои впечатления?

Чаев вымученно улыбнулся.

– Мама на старой даче уют создавала. Ее не стало, и уюта не стало. Там слишком много воспоминаний осталось. Жена, дочурки, мама, друзья… Их дух там витает. Мне было тяжело туда приезжать…

Лавриков усмехнулся.

– Не прошу прощения!

Молчание. Только секундная стрелка часов на стене мерно отщелкивает удар за ударом.

– Как он? – осторожно спросил Чаев.

– Нормально.

– А подробнее?

– Живет…

– Его долю на его счет в банке я регулярно перечислял все это время.

– Что ж ты все деньгами-то меряешь?

– Больше нечем.

Чаев взял сигарету, закурил и, не глядя на Лаврикова, сказал:

– Увидеть его хотел. Поговорить. К дому вечером подъеду, смотрю на окна и не могу заставить себя страх преодолеть. Сижу, коньяк пью… – Чаев смущенно потер глаза, усмехнулся. – Черт бы побрал эту жизнь совсем!

– Коньяк он пьет! Ты вспомни лучше, как в лицо Сане проклятия орал, как ни минуты не сомневался, что суд прав. Вспомни и заглохни с соплями своими!

Лавриков бесцеремонно распахнул холодильник, вытащил бутылку пива, приложился к горлышку и одним махом выпил. Рукавом отер губы.

– Другое дело! С этого надо было начинать. Пойду я.

Он встал и пошел к выходу.

– Женя!

– Чего тебе? Теперь-то чего тебе надо?! Помнишь, как у вас с Саней куртка кожаная была – одна на двоих? Помнишь, как жевательную резинку меняли на пачку заморского «Кэмэла»? Как он тебя из машины горящей вытаскивал, помнишь? Все орали: беги, мол, сейчас рванет… Хабаров тебя не бросил. Что ж ты его?! В тебе же его кровь. Вспомни, как в Кубинке на автогонках накрылся. Забыл?! А то, что он по навету, по подставе дешевой девять лет, как девять кругов ада… Он же другом твоим был. Не год. Не два. Жизнь целую! Один ты. Плохо тебе. Меня ты подобрал потому, что вину свою чувствуешь. Вот и решил пожалеть себя. Потому что все лучшее в жизни у тебя тамосталось. Сидишь в своем идеальном мавзолее, паркет полируешь. Витька, я ж тебя другим помню!Лавриков рывком поднял воротник меховой куртки и не оглянувшись пошел в метель.

Настенные часы в холле прошелестели восемь. Мелодичный звук десятка колокольчиков пробежал по опустевшему редакционному коридору, нырнул в приоткрытую дверь кабинета и затаился, замер где-то в дальнем углу, под столом, у старенького системного блока компьютера.

Алина сосредоточенно смотрела на экран монитора с незавершенной статьей. То обстоятельство, что короткий предновогодний рабочий день закончился два часа назад, ее, похоже, не заботило. Время от времени Алина шевелила компьютерной мышкой, убирая то и дело появляющуюся заставку с плавающими в аквариуме рыбами, но к клавиатуре не притрагивалась. Работа не шла.

Она хандрила. Хандрила с тех самых пор, как, проснувшись рано утром на даче Лаврикова, обнаружила, что Хабаров исчез, не оставив ни записки, ни обещания позвонить. Хотя в то же утро у поднятого по тревоге Лаврикова Алина узнала и адрес, и телефон, к Хабарову она не поехала и звонить не стала.

От воспоминаний ныло сердце:

«– …Ну почему, почему ты не разыскал меня, Саша?!

– Не был уверен, что это хорошая мысль…»

«Интересно, что тяжелее – ждать и не дождаться или иметь и потерять?» – подумала она.

– Ты как окно в вагоне электрички с надписью «Закрыто на зиму»… – вслух сказала она и вытерла слезы.

– Выбрасываешь белый флаг?

Алина вздрогнула, обернулась.

Хабаров стоял в дверях.

Словно боясь, что он исчезнет, растворится, подобно миражу, она кинулась к нему и крепко обняла.

– Лин, что же мы мучаем друг друга?

– Это ты меня мучаешь…

Электрический свет фар выхватил из темноты припорошенную снегом дорожку к дому, засыпанные снегом кусты жасмина и одинокую человеческую фигуру у крыльца.

– Поздно возвращаешься, – с упреком произнес порядком продрогший Лавриков. – Сообрази поесть чего-нибудь. Я поставлю машину.

Алина растерялась.

– Женя?! Откуда ты здесь?

– От верблюда… – буркнул тот и юркнул за руль.

Прошелестев шинами, «Мазда» исчезла в чреве гаража.

Джип Хабарова въехал во двор и остановился у дверей дома.

– Однако… – философски изрек вышедший из джипа Хабаров. – Ты специально притащила меня сюда?

Алина смутилась.– Перестань, Саша!

– Еще не начинал. Скажи, неужели это обязательная процедура: битва за бабу? Ты не можешь нас от этого избавить?

– О! Салют конкуренту! – Лавриков протянул Хабарову руку.

– Здравствуй, Женя.

Рукопожатие было крепким.

– Ребята, я прошу вас, только не ссорьтесь! – Алина взяла мужчин за руки.

– Кто ссорится?! Мы ссоримся?! – изумился Лавриков. – Давай, любимая, дерзай! Я сегодня не в тонусе. Я ведь случайно зашел. Думал, чаю…

Махнув на прощанье рукой, быстрым пружинистым шагом Лавриков пошел прочь, туда, где в рыжих электрических сумерках бесилась метель.

Они неотрывно смотрели ему вслед. Первой очнулась Алина.

– Холодно…

– Это ты постаралась.

Кончиками пальцев Хабаров коснулся ее щеки. В его глазах застыли боль и сожаление. Поймав его взгляд, Алина прошептала:

– Не уходи…

Пальцами он коснулся ее губ, не дал продолжить.

Ей стало страшно. Она закрыла глаза.

Скрип снега под колесами. Шум мотора. Сперва отчетливо, потом все тише. Шальной порыв ветра. Горсть поземки в лицо. Жалобный скрежет ветки яблони по стеклу. Скрип тормозов. Хлопок дверцы. Опять звук мотора, но уже дальше, тише, пока не исчез совсем.

Одиночество. Холод. Метель.

– Где резерв?! – орал в рацию Звягин. – Я спрашиваю, сколько времени тебе еще надо?! – он не дослушал ответ. – Бобков, это словоблудие! Я с тебя за каждую секунду сверх норматива спрошу. Пожар в жилой зоне! Два детских дома, дом престарелых, детские сады, школы, жилые дома… Под боком войсковая часть, склады боеприпасов! У тебя оцепление из двух ДПСников. Под суд отдам за халатность! Ты не на учениях, твою мать! Десять минут на все! Доложить!

Звягин сунул рацию в левый нагрудный карман, сделал знак подчиненным.

– Иван Лукич, это все, что есть.

Жандаров торопливо раскатывал на откидном столике «Соболя» рулоны чертежей. Чертежи были старые, с истрепанными краями, с выгоревшей и местами стертой синькой.

– План завода…

Молоденький запыхавшийся старший лейтенант, стараясь сохранить сомнительное тепло салона, торопливо захлопнул за собой дверцу. Его лицо было чумазым от копоти, глаза возбужденно блестели. Защитного цвета роба пожарника местами промокла, смерзлась и стояла колоколом.

– Демочкин, докладывай.

– Значит, так, – начал тот без лишних предисловий. – Одиннадцать пожарных гидрантов вышли из строя из-за мороза. На улице тридцать семь. Вода смерзается в лед минут за пятнадцать-двадцать работы. Это первая проблема, о которой часть пожарных расчетов руководителю тушения пожара, то есть вам, не докладывает из-за опасений получить соответствующую оценку. Отогревают своими силами, но… – Демочкин присел на корточки, перевел дух, стащил рукавицы и, потирая зашедшиеся от мороза пальцы, стал докладывать дальше. – Расчеты внутрь периметра войти пока не могут, рвутся емкости с лакокраской.