– Понятно, – Звягин глянул на часы. – Время. Послушаем огнеборцев.

Он стал принимать доклады руководителей расчетов о ходе тушения пожара. Напряженно слушал, кивал, давал короткие, четкие указания.

Члены оперативного штаба в это время, склонившись над чертежами объекта, о чем-то тихонько спорили, то и дело скользя по чертежам перемазанными об их синьку пальцами.

Этот пожар был обнаружен жильцами соседней хрущевки около пяти часов утра. Сообщение о пожаре поступило на пульт оперативного дежурного в семь минут шестого. Через девять минут к месту пожара прибыли первые пять расчетов местного подразделения. Практически сразу стало ясно, что этими силами не обойтись. В сухую, морозную погоду пожар развивается так же интенсивно, как и в жаркую. Спустя полчаса на место прибыли еще пятнадцать расчетов. Приступившему в это же время к руководству тушением пожара полковнику Звягину доложили предварительные данные.

Выходило, что пожар возник в производственном цехе завода полиграфических красок «Луч». Произошедший взрыв свел к нулю все попытки справиться с огнем своими силами, без огласки. Огонь перекинулся на расположенное впритык трехэтажное здание административного корпуса. «Отсечь» административное здание не смогли. В расположенном на первом этаже магазине в результате температурного удара произошло два взрыва, вероятно, баллонов с пропаном. Эти взрывы добавили огню сил, в считанные минуты он охватил все здание. С этого момента возникла реальная опасность распространения огня на склады готовой продукции и газопровод высокого давления, идущий к котельной завода. А это – море огня в жилой зоне. В шесть девятнадцать пожару была присвоена высшая категория сложности.

– Наш ближайший резерв – в/ч 6641. Предлагаю бросить военных на дальний – северный – периметр с целью отсечь распространение огня сюда и сюда, – Звягин ткнул пальцем в склады на чертеже. – Если расположить стволы здесь и здесь, можно будет локализовать этот очаг. Проверьте на месте возможную дислокацию. Восточный сектор контролируем. Основной удар на северо-востоке. Вот здесь. Не дать огню подойти к газопроводу. С юга – худо. Горит кровля. Внутри рвутся емкости с краской. Прибудут соседи, направим их туда. С запада тушение в обычном режиме. За периметр не идем. Учитываем опасность взрыва. Сейчас подвезут тепловые пушки, надо наладить систематическое отогревание выходящих из строя гидрантов. Демочкин, за это лично отвечаешь.

– Есть! Разрешите исполнять?

– Действуй! Какие будут предложения?

– Взрыв снес полкорпуса цеха, завалил выход. По планировке этого корпуса, смотрите, вот здесь, – с военной точностью указал на чертеже майор Михайлов, – обозначены рабочие подвальные помещения.

– Смена восемнадцать человек. В этих «мешках» остались люди… – сказал Сомов.

Звягин потер затылок, поморщился.

– Умеешь ты, Андрей Сергеевич, «радовать». Главное, вовремя это у тебя получается!

– Прости, Иван Лукич, работа у меня такая – людей спасать.

– Твои спасатели хорошо поработали. Людей из прилегающих домов и седьмого цеха завода эвакуировали. Спасибо. Сколько на морозе они еще продержаться смогут? Менять их будешь?

– Вызвал резерв. Мои люди устали, промокли, замерзли, – сказал Сомов. – Второй этап спасательной операции начнем, как только встречусь с Морозовым, нашим «богом» подземного тепло-канализационного хозяйства. Его уже подняли и везут на работу с дачи. Надо выяснить, что за норы есть у завода, куда ведут. Возможно, пока твои огнеборцы орудуют, мы подберемся с другого боку. Если на подземных этажах кто-то из рабочих уцелел, мы обязаны их спасти!

Сомов знал: нужно торопиться. Если рабочие живы, у них, без сомнения, есть комбинированные поражения. Это и отравление продуктами горения пластика, и ожоги кожи и дыхательных путей, и термотравмы легких. Сомов понимал, что если найдет рабочих в ближайшие часы, они будут жить. Поэтому он был вынужден спешить.

– Вместо себя я оставляю Юдина. Он опросит рабочих, уточнит, сколько человек было в смене, были ли посторонние на объекте.

Звягин и Сомов пожали другдругу руки.

– Держи меня в курсе, спасатель.

Выслушав доклады расчетов, Звягин вновь склонился над испещренными разноцветными пометками чертежами.– Снимаем по три расчета с фасада и северной стены склада готовой продукции. Перебрасываем их на цех. Вот сюда, – он указал место на чертеже. – Возьмем его в плотное кольцо. К рассвету здесь не должно остаться ни клочка открытого огня!

Резкий, настойчивый звонок в дверь заставил Хабарова вздрогнуть и открыть глаза.

Он сидел в кресле напротив работавшего телевизора, в руке была недопитая бутылка водки. Видимо, основательно нагрузившись, он уснул прямо в кресле. От долгого сидения заныла спина.

Звонок не унимался.

– Елочки зеленые! – с досадой произнес он и поплелся открывать.

Перед дверью стояла цыганка. Маленькие, лет пяти-семи цыганята поочередно звонили в соседские двери.

– Дай рублик деткам на пропитание! – сходу начала она. – Вижу, человек ты хороший. Всю правду тебе скажу. Не совру. Что б глазам моим дороги не видеть! Будет у тебя любовь. Будет у тебя болезнь. Будет у тебя…

– Я все про себя знаю, – перебил ее Хабаров. – Иди отсюда!

Он попытался захлопнуть дверь, но бойкий цыганенок, вынырнув из-за мамкиной юбки, просунул в притвор ногу и фальшиво заскулил.

– Что с дитем делаешь?! – завопила цыганка. – Мутная твоя душа! Холодное твое сердце! Всюду холод с собой носишь. Дай душе оттаять. Дай дитятке денежку! Дай щедро. Щедрость твоя к тебе вернется.

– Дам, только отстань, – вымученно произнес Хабаров.

Он откровенно жалел, что открыл дверь.

В бумажнике он нашел рублей восемьсот, отдал цыганке.

– Работать иди, – недружелюбно сказал он. – Дети грязные, голодные.

– Э-э-э, бубновый! Где ты видел, чтобы цыган работал?! – враз повеселев, ответствовала цыганка. – На себя посмотри! Душу запустил. Грязная она у тебя и голодная, как мои дети!

Хабаров захлопнул дверь, посмотрел на часы и пошел умываться. Он долго стоял под душем, подставив тело горячим струям воды, и пытался ни о чем не думать, но неожиданная гостья не шла из головы.

«Душу запустил… Грязная и голодная душа у тебя, как мои дети…»

Отпившись огуречным рассолом, он засобирался уходить. Пустая квартира давила.

«Поеду, куда газа глядят. Упьюсь. Может, даст Бог, убьюсь… Надо же как-то отметить последний день уходящего года…» – с издевкой думал он.

Он открыл дверь. На лестничной площадке у окна стояла Алина. Дыханием она пыталась согреть озябшие руки.

– Мерзнешь зачем?

Хабаров нетерпеливо втолкнул ее в квартиру, запер дверь. Ладонями он коснулся ее лица, осторожно пальцами провел по припухшим векам.

Сердце сжалось.

«Плакала…»

– Прости меня, – вдруг охрипшим голосом произнес он. – Я измучил тебя, и сам измучился. Я больше не отпущу тебя. Жизнь без тебя теряет смысл…

…Бывает, что сердце вдруг замирает в блаженном восторге, подобно птице, красиво парящей в свободном полете, и ты уже не чувствуешь себя заброшенным обледеневшим островом в самый непутевый месяц Арктики – июль. Звенят ручьи. Стремительно тает снег. Небо светлеет. А на пригорках, упрямо преодолевая холодную толщу снега, появляются бутоны дивных голубых цветов Хрустальной Сиверсии – цветка любви, цветка надежды. Цветы еще не расцвели. Но ты веришь, что еще чуть-чуть времени, чуть-чуть тепла, и не заметить их, не разыскать будет попросту невозможно!

Вибрирующий звук пейджера был и неожиданным, и неуместным.

Хабаров судорожно выдохнул, зажмурил глаза и еще крепче прижал Алину к себе.

На кухне зашелестел телефон. Он звонил непрерывно.

– Никому тебя не отдам, – нежно и властно целуя Алину, шептал Хабаров. – Никогда… Никому… Ты слышишь меня?

Поцелуи стали неистовыми, страстными.

Настырный стук в дверь грубо вернул их в реальность.

На площадке стоял недовольный Володя Орлов.