Скворцов грустно усмехнулся.

– А я после детдома поболтался, маленько. Никто никуда не берет. Жрать нечего. Вот я и пошел служить. В Афган заявление подал. Как узнали, что родных нет – зеленый свет. После «учебки», на пересылке, мы впервые «груз-200» увидели. Да не так, как по телеку показывают – в цинковых гробах, а просто человеческое мясо. Его брали из бочки и прямо из самолета, как попало, раскидывали по этим цинковым гробам: куда ногу, куда кусок туловища. Помню, ведрами из бочки черпали куски тел наших ребят и по гробам разливали. Пацаны тогда мочу желтушников пили, чтобы заболеть и «за речку» не попасть. А я желтухой болел… Ну, само собой, из-за прыти своей уже дней через семь был под Джелалабадом. Помню, мы караван с провизией сопровождали. Стрелять толком не умеем. Желторотые все. Рвануло рядом, откинуло, оглушило. Очухался в воронке. Рядом водила без ног догорает. А потом бой. Точно во сне… Точно не со мной… Так страшно было! Нас, троих, духи окружили и десять минут на сдачу в плен дали. Они за каменным уступом ржут, песни поют, а у нас на троих один патрон… Пашка Удалов тогда умом тронулся. Был нормальный парень, а тут…

– Как же вы выбрались?

– Наши «вертушки» стали зачистку делать. Конечно, не разбирали, кто свой, а кто… Мне повезло. Мне и еще сержанту из второго взвода. Женя, скажи мне, – Скворцов привстал, склонился к Лаврикову, – зачем я выжил? Чтобы эти суки за бабки свои, грёбаные, меня, как кота помоешного, задавили?! Зачем?!

– Тихо! Тихо, позвонок. Люди спят! – Лавриков больно сжал его руку. – Все будет хорошо, Олежек. Сева Гордеев уже наверху. Нас очень скоро отсюда вызволят. Сева парень не промах. В подземельях как у себя дома.

Скворцов отстранился, лег.

– Как думаешь, они Саню с девчонкой уже?

– Не знаю. Не думай об этом. Поспи, Олежек. Уже сутки на ногах. Устал ты. Да и я вздремну.

– Хотел бы уснуть. Не могу. Женька, я ничего не могу…

– Алёнушка, через полтора часа ты и увидишь, и обнимешь меня. Обещаю! Ну, перестань! Как не совестно… – полковник Звягин прикрыл трубку рукой, отошел подальше от «Соболя», на целые сутки ставшего ему и домом и рабочим кабинетом. – Люблю тебя. Слышишь?

– Товарищ полковник, «восьмой» на связи. Еще по телевизору про наш пожар говорят.

Демочкин протянул полковнику рацию.

– Сейчас иду! – рявкнул Звягин. – Иди в машину! – и уже совсем по-другому, тихо и нежно в телефон: – Аленка, мы уже сворачиваемся здесь. Я? Конечно, соскучился! – он улыбнулся. – Я всегда голодный. Ты же знаешь.

Он обернулся на шум взревевших моторов.

– Сейчас колонна пойдет. Не могу говорить. Еще чуть-чуть поруковожу и обниму мою строгую жену…

Шум приближающейся колонны нарастал. Отработав, пожарные возвращались назад, в часть. Звягин спрятал телефон в карман, закурил, с удовольствием затянулся, поежился от мороза, глянул на часы: 3.20.

– С Новым годом, Иван Лукич! – поздравил он сам себя. – Как говорится, как встретишь…

Он запрокинул голову и посмотрел на звезды.

«Хорошо, что ветер восточный. Дым не в город…» – невольно отметил он.Звягин устало закрыл глаза и так замер. Его лицо было словно вырубленным из глыбы мрамора умелым скульптором: резкие, крупные черты лица, строгие, мужские.

– Товарищ полковник, «восьмой» же на связи! – из «Соболя» опять высунулся Демочкин.

– Давай! Дверцу закрой, замерзнете.

Звягин взял рацию, но в машину не сел. После суток беготни и нервотрепки от тепла в салоне клонило в сон.

– Звягин на связи, – и, через паузу. – Слушай, Андрей Сергеевич, это что, шутка про ФСБ-шников? Если они мне пожар едут помогать тушить, так опоздали! – Потом он долго слушал, его лицо становилось все более серьезным. – Я понял. Понял тебя. Конец связи.

Звягин сплюнул с досады.

– Не человек я, что ли?! Водки, селедки и горячей картошки хочу! – Он открыл дверцу в салон «Соболя».

– Жандаров! Михайлов! Демочкин! Подъем! Срочно привести в порядок отчет о тушении пожара. Жандаров, вызывай назад наряды. Готовность номер один. Вероятность подземного взрыва.

– Товарищ полковник, это что, шутка? – Жандаров сонно таращил глаза.

– Шутка, майор, будет позже. Сейчас «клоуны» из ФСБ подъедут, обхохочемся!

Вот уже третий час ничем не примечательная площадь Советских Космонавтов была центром внимания средств массовой информации.

Несмотря на новогоднюю ночь, в близлежащем парке вырос целый городок из спецмашин ТV и палаток-студий с выставленным светом. Журналисты сновали вокруг оцепления, пытаясь раздобыть хоть какую-то информацию, и даже с крупицами новостей выходили в прямой эфир.

– Товарищи журналисты, проявите терпение! Мы предоставим вам полную информацию сразу по завершении операции. В настоящее время наше нежелание общаться с вами обусловлено только интересами дела. Возможно, это создает трудности в вашей работе, но это наше окончательное решение и, боюсь, мы не сможем его изменить, – Андрей Сергеевич Сомов был максимально дипломатичен.

Сквозь плотное кольцо журналистов ему с трудом удалось пробраться назад, за милицейское оцепление.

– Откуда пронюхали? Черт! – выругался Сомов.

– Что, досталось?

Худощавый высокий брюнет в штатском, плохо скрывавшем его военную выправку, протянул руку.

– Полковник Хрыпов.

– Здравия желаю. Меня предупредили. Я в вашем распоряжении. Хотя, говоря по правде, даже не знаю, чем могу помочь.

Сомов зачерпнул горсть снега с крыши машины «Центроспаса», отер лицо.

– Говенная работа у нас, полковник. Не смогу простить себе этот риск, эту прыть свою! Честное слово!

– Сможешь, – Хрыпов спокойно и холодно смотрел на него. – Ты вот что, Андрей Сергеевич, дай нам спасателя своего, ну, того, что назад добрался.

– Гордеева?

– Он, говорят, эти подземелья хорошо знает.

Сомов с готовностью кивнул.

– Конечно, берите. Только живым верните.– Снимайтесь отсюда! Милицейский пост оставим, чтобы журналисты не борзели, и все. Тем путем, каким ушли твои спасатели, – Хрыпов топнул по крышке канализационного люка, – они уже не вернутся.

– Вот задница! Мозгопутало хреново! – ругался Сергей Ведищев, выбираясь из толпы журналистов.

Он торопливо сматывал шнур микрофона, то и дело поеживаясь от стужи.

– Миш, не расслабляйся. Я тут еще порыскаю! – крикнул он оператору.

Ведищев спрятал микрофон за пазуху, надел капюшон теплой куртки и, стянув перчатки, потер защипавшие на морозе уши. Потом он достал из накладного кармана на рукаве пачку сигарет и зажигалку, сунул сигарету в рот, попытался прикурить.

– Да ё ты моё!

Ведищев потряс зажигалку, вхолостую пощелкал и в сердцах бросил ее в снег. Схватив за рукав пробегавшего мимо паренька, он прикурил от его сигареты. Он курил и размышлял, что предпримет дальше, когда увидел ту, которую давно и безуспешно пытался забыть. Он смотрел на нее жадно, словно видел в последний раз, а она что-то всё говорила, говорила…

– Я думал, помню твое лицо… – не в тему сказал Ведищев. – А ты… Ты совсем другая.

– Что? Сергей, ты не слушаешь меня!

Ведищев отвернулся, поискал взглядом оператора, потом холодно и безразлично произнес:

– У меня работа. Зачем я тебе?

– Может быть, ты знаешь, кого именно взяли в заложники? Я нигде не могу добиться фамилий!

Ведищев склонился к ней, саркастически хмыкнул.

– Статейку хочешь тиснуть? Бог в помощь! Ведищев тут при чем?

– У тебя источники в спецслужбах.

– Мои источники – это мои источники! – с нажимом произнес он.

– Поверь, твоему первенству на информационном поле ничто не угрожает.

– Тогда каким местом это тебя касается?

Она не ответила, отвернулась, глубоко вдохнула и затаила дыхание, чтобы не заплакать, но слезы помимо ее воли потекли по щекам.

– О-о-о, мать… Прости, – размяк Ведищев.

– Сергей, скажи мне, Александр Хабаров есть среди заложников?

– Заложников четверо: Орлов, Хабаров, Скворцов и Лавриков.