– Скажи, это обязательно: выяснять отношения? Невозможно без этого? – резко сказал он.

– Я только пытаюсь тебя понять.

– Ты пытаешься меня достать! Утром своим сопливым слизняком-гаишником, вечером своим пониманием!

– Вообще-то это ты притащил девицу в нашу постель.

Он резко обернулся.

– Чего ты от меня хочешь?! Я такой, какой есть!

– Спокойно, Саша. Я сейчас уйду. У меня же есть целый загородный дом! – она прикрыла рот рукой, стараясь не расплакаться. – Но я прошу тебя…

Алина положила руки ему на плечи, коснулась мокрой щекой его спины. Тонкая ткань пуловера тут же промокла, и Алина почувствовала, как его спина напряглась и сам он замер от этого прикосновения.

– Я прошу тебя, объясни мне. Наша первая ночь здесь, наши скитания по тайге, наша встреча в лесу у Перетрясова, твой визит в больницу… Ты помнишь, что ты мне говорил? Ты помнишь, как ты мне этого говорил? Как мне с этим жить?

Он не обернулся, не проронил ни слова.

Когда она ушла, Хабаров позвонил Тасманову.– Леш, она ушла. Совсем. Я тебя очень прошу, поезжай к ней. Она в ужасном состоянии. Поезжай немедленно! Ты понял меня?! Леша, прямо сейчас!

По скупо освещенным бетонным плитам он шел к самому краю строящегося моста через Клязьму. Среднего пролета еще не было. На его месте чернела пропасть шириной метров в шестьдесят. У самого ее края Хабаров остановился. Где-то далеко внизу была река с торчащими из нее быками под средний пролет. Середина реки не замерзла и извивалась черной блестящей змеей.

«Метров восемьдесят, не меньше, – подумал Хабаров. – Секунды три свободного падения…»

Он сжал пальцами веки, противясь быстрой на слезы, расслабляющей жалости к себе. Он-то думал, что теперь, защищенный выстраданным счастьем, стал неуязвим для козней судьбы! Он ошибся. Разжав пальцы, он провел рукой по лицу, будто стирая нахлынувшие чувства.

«Бедная моя девочка…Что сейчас с тобою творится? Прости меня. Я принес тебе столько страданий…»

Он представил себе ее нежные, печальные глаза, ее ласковые теплые ладони на своем лице, ее безвольные губы под его поцелуями… Всего этого уже нет. Было. Когда-то. А теперь – нет. Когда-то давно он мог жить. Теперь жизни не осталось совсем. Вместо нее сожаление и боль…Хабаров повернулся и быстрым шагом направился к брошенной у въезда на мост машине.

Тасманов укрыл ее пледом, взял из рук чашку с выпитым чаем, куда подмешал снотворное.

– Тебе надо поспать, сестренка. Утро вечера мудренее.

– Не мудренее, а мудрёнее, Леша, – зябко кутаясь в плед, сказала Алина. – А ты чего решил зайти? С Томочкой поругался?

– Есть немного, – соврал Тасманов.

– Помиритесь. Она у тебя замечательная.

– Я у тебя сегодня переночую. Можно?

Алина на секунду задумалась.

– Тебе Саша звонил, да?

– Не звонил. А что случилось?

– Дай мне еще одно одеяло. Мне все время так холодно. Потрогай лоб. Температура?

– Нет, – ответил Тасманов, проверяя лоб, а затем и пульс Алины. – Сердечко частит. Может, стресс…

– Мне было так же холодно, когда ты сказал, что в подземельях среди заложников и спасателей Саши нет. Потом он пришел ко мне в больницу, и вдруг сразу стало так жарко…

Алина зевнула, закрыла глаза.– Поспи. Все будет хорошо.

Очень ясно, в цвете, Алина видела, что бежит по заснеженному полю к реке. Морозный воздух перехватывает горло. Тело коченеет от стужи. Ноги вязнут в глубоких сугробах. Бежать нету сил. Хриплый стон вырывается из горла. Он переходит в душераздирающий крик, когда она видит падающую с верхотуры моста машину. Точно безумная, она из последних сил бросается туда, к нему, на место падения. Искореженная, собранная гармошкой дверца джипа податливо отворяется, и его безжизненное тело падает ей прямо на руки. Она прижимается своей мокрой от слез щекой к его колючей окровавленной щеке, судорожно глотает слезы…

Теперь черная река разделяет их.

Хабаров стоит по колено в снегу. Его волосы треплет метель. На нем строгий черный костюм, белая рубашка с застегнутым воротом.

Она кричит:

– Саша! Ты как там оказался? Тебе же холодно!

Он грустно улыбается.

– Уже нет.

– Я… Я сейчас переберусь к тебе. Подожди. Ты только не уходи! Здесь где-то должен быть брод или лодка…

– Нет! – он делает протестующий жест. – Тебе нельзя сюда! А… а… я должен остаться.

– Не гони меня!

– Оставь меня. Так мне будет легче. Есть моменты в жизни, через которые человек должен пройти один. Сам. Понимаешь? Ты поможешь мне, если я буду знать, что ты не будешь жалеть и плакать обо мне. Ты сделаешь это ради меня: не будешь жалеть и плакать?

Она все-таки нашла брод. По скользким камням все-таки перебралась на ту сторону. Она крепко взяла его за руку, потащила назад, за собой.

– Нет, нет, нет… – шептала она, как молитву. – Нет! – сквозь слезы кричала она. – Господи, не-е-е-ет!

Его лицо, его фигура, его рука, крепко сжимавшая ее руку, исчезали, просто растворялись, рассеиваясь в светло-сиреневый туман. Такой туман увековечил в своих полотнах Клод Моне.

– Лина! Линочка, успокойся! Все хорошо. Это – дурной сон! Посмотри на меня. Лина, посмотри на меня! Все хорошо… – Тасманов испуганно тряс ее за плечи. – Все будет хорошо! Это сон!

От ее взгляда, скорбного, строгого, чужого мурашки побежали по спине Тасманова.

Алина упрямо качнула головой.– Это не сон, Леша…

Хабаров запустил мотор, погонял его на разных оборотах и резво сдал назад, обеспечивая место для разгона. Теперь между быть и не быть немногим больше двухсот метров. Он отпустил сцепление, вжал в пол педаль газа и устало закрыл глаза. Больше не было страха, не было боли и его тоже не было…

Алина с силой оттолкнула Тасманова, бросилась из дома на улицу.

Она бежала через поле к реке. Ее босые ноги тонули в глубоком снегу, но догнать ее было невозможно.– Не смей! – кричала она. – Тормози! Не смей!

Полными ужаса глазами Хабаров видел, как по мосту, навстречу летящей к пропасти машине бежит она – любимая, единственная, родная.

Еще мгновение – и машина собьет ее.

Но еще до осознания такого исхода он автоматически делает то, что должен: уводит руль чуть вправо, резко, очень резко срывает ручник и крутит руль влево, чуть обозначив направление, машину разворачивает, он выжимает сцепление, включает первую, разворот на сто восемьдесят градусов почти закончен, он отпускает ручник и возвращает руль в исходное положение, бросает сцепление и – газ в пол…

Он сидел в оцепенении, тупо глядя перед собой. У него была стопроцентная уверенность в том, что вот сейчас в машину сядет она или не сядет, а просто подойдет к его дверце, откроет ее и…

Хабаров нервно кусал губы, тщетно подыскивая, как бы оправдаться.

Но ее почему-то не было.

Он открыл дверцу, вывалился из машины.

Джип стоял в полуметре от обрыва.

«Она же бежала ко мне над пропастью! Это она спасла меня… Ее любовь…»

Хабаров привалился спиной к колесу.Ветер рвал его волосы, швырял колючие льдинки снега прямо в лицо. Он сидел не шевелясь, пытаясь почувствовать, уловить признаки возвращавшейся к нему жизни.

Утром она провожала его в аэропорт.

– Саша, можно я полечу с тобой?

– Алина, отпусти меня…

– Если ты полагаешь, что разница в девять часовых поясов поставит твои мозги на место, изволь!

– Спасибо тебе.

Она порывисто обняла его.

– Возвращайся скорей!Он был холоден. Он подхватил сумку и, не оглядываясь, пошел к самолету.

Лавриков сменился после дежурства и, стоя на остановке, соображал, как быстрее добраться домой. Служебный «Соболь», увозивший со смены ребят, ушел без него: уж очень тщательно Сомов разъяснял ему должностные обязанности командира взвода спасателей, временное исполнение которых на время отпуска Хабарова поручили ему.

– Женя, садись!

Лавриков немало удивился, увидев машину Хабарова и Алину за рулем.

– Привет, солнце!

Он неуклюже чмокнул Алину в щеку.