Она извинялась по простой причине.

— Чтобы облегчить чувство вины.

— Что ты там бормочешь, Хио Сандерсон?

— Э?

Хио подняла взгляд и осознала, что на неё смотрят остальные.

Она лихорадочно замахала руками и выдала ещё одну улыбку.

— Ой, и-извините. Мы идём в додзё дедушки Хибы, верно?

— Именно, — сказал Хиба с улыбкой, вставая.

Хио осознала, что он тоже мимолётно взглянул на потолок, совсем как Харакава.

Затем она прошла мимо него, когда он взял Микаге за руку и помог ей встать.

Харакава отреагировал на её шаги тем, что отошёл от колонны и двинулся ко входу в больницу.

Хио переместилась налево от него и замешкалась, но…

— …

Взяла его левую руку и крепко сжала.

Он принял её хватку с лёгкой твёрдостью и теплотой, но только с этим.

Хио подняла взгляд, но он не обернулся, опережая её на полшага.

Ей казалось, что любые её слова будут сейчас отринуты, поэтому осталась молчать и сжала хватку своей ладони.

…Теперь, когда у меня есть сила Сандера Феллоу и мои товарищи в UCAT…

Что для неё значило потерять или частично потерять кого-то важного?

Часть её хотела никогда и не знать, но часть думала о Казами, которая знала. Как раз потому, что у Казами была сила, она и извинялась за то, что позволила такому случиться.

…Что же произойдёт?

Что случится с Казами и что случится с Хио, если она однажды окажется в таком же положении?

Размышляя об безответном вопросе, Хио кое-что осознала.

Рука Харакавы теперь сжимала в ответ.

— …

Она кивнула и убедилась, что Хиба и Микаге следуют за ними.

— Разве нам не стоит поторопиться? Время позднее, поэтому дедушка и бабушка Хибы, наверное, уже спят.

— Нет, мой дед всегда засиживается допоздна. Он любит смотреть ночные шоу без ведома моей бабушки. Мне кажется, сегодня идёт Отряд Горных Отшельников Тенгумен. Это о группе голых мужчин с масками тенгу между ног, которые уничтожают мировое зло. Они прожили в горах так долго, что не знают о законах общества, и это используется для социальной сатиры. В последний раз Красного арестовали за попытку попасть на железнодорожную станцию без билета, поэтому нынешний эпизод о том, как остальные будут его спасать. Называется он «Штурм! Заставьте мощь государства рыдать!»

— Я останусь в доме, где смотрят такие телеканалы?

Хио теперь волновалась.

Неожиданно её хватка на руке Харакавы ощутила, что он остановился.

Девушка в недоумении подняла взгляд и увидела, что он недовольно смотрит вперёд.

Она последовала за его взором и увидела, что там кто-то есть.

— Т-ты кто?! Почему с тобой чёрный кот, а на голове у тебя птица? Ты друг Директора UCAT Ооширо?

— Я-я не думаю, что можно было выразиться неучтивей! Я инспектор 1-го Гира, Брюнхильд Шильд. Помнится, я толком с тобой не разговаривала даже во время вечеринки после битвы с 5-м Гиром, потому это хорошая возможность. Постарайся запомнить меня, чтобы больше не пришлось так грубить.

Брюнхильд стояла на входе, скрестив руки на груди и уставившись на четвёрку.

Затем посмотрела на потолок вместе с птицей и котом.

— Казами всё ещё не в духе?

— Д-да. Она никого не хочет виде…

— Ха. Я и не напрашивалась. Созерцание неудачников может заразить неудачливостью и меня. Что более важно…

Обрывая дальнейшие замечания о сказанном, Брюнхильд быстро вытащила что-то из кармана.

Она протянула бумажный цилиндр.

Девушка его перекрутила вокруг ладони, снова схватила и открыла.

С хлопком воздуха она вытащила что-то изнутри.

— Большая фотография?

— Зигфрид нашел её, приводя в порядок Библиотеку Кинугасы. После Департамента Национальной Безопасности сформировался старый японский UCAT. Это групповая фотография во время поездки в Кансай для того, чтобы их основные силы лучше узнали друг друга.

Она развернула её в правой руке и показала чёрно-белую фотографию где-то в горах.

На блёклом сером изображении виднелось несколько человек в ряд на фоне неба.

— И Ооширо дал мне это.

Брюнхильд подобрала что-то, лежащее у ног.

Она вытянула в левой руке плетёный объект.

— Это просто корзинка, но присмотритесь. Вы сможете убить время с созданием в ней.

Хио увидела, как на краю корзинки кто-то стоит.

Там был небольшой зверёк, напоминающий кабана.

Брюнхильд за корзинкой улыбнулась и проговорила:

— Это Баку. Он, похоже, меня не жалует, потому кто-то из вас может за ним присмотреть?

В горах располагалась фабрика.

Несмотря на пятна и следы возраста, которые выказывали себя в ярком контрасте, строение выглядело невинно в лунном свете.

На запыленной расчистке перед ним стояло два человека.

Один из них являлся высоким худым стариком, выдыхающим пар. Вокруг его головы была обёрнута ткань, подобно тюрбану, а белое дыхание далеко разносилось изо рта.

— Хм, в горах холодно. И в самом деле, холодно. И твоё дыхание на удивление белое, прораб.

— Это сигаретный дым, Хаджи, — ответил старый прораб. — Кстати говоря, нам нормально быть здесь?

Хаджи поднёс руку ко рту.

— Хм, — сказал он, кивая, — вполне. Мы должны достичь шестого подземного уровня UCAT после поглощения восьмидесяти процентов наших ресурсов. И когда мы туда доберёмся — Концептуальные Ядра, считай, в наших руках. Да, в наших руках. Я не прав? Хм?

— Я не об этом. Я о нашем призыве к справедливости, — старый прораб выдул дым в небо. — Я помогаю тебе из-за личной обиды. Плюс мне нравиться возиться с машинами. Но я никогда особо не слышал о тебе, Хаджи.

Повеял ветер, и дым прораба завихрился в небо и растворился. Он поднял воротник своей робы.

— Возьми, к примеру, войну этого мира. В этой стране, по крайней мере, всё решали политики. Я завёл семью, и моя дочь даже закончила университет. И никому нет дела, что я потерял семью в той войне, которая никак не выходит с памяти.

— Наша война не кончилась. Разве наше сходство не в этом?

— Тогда давай прекратим говорить обо мне. ...Как же это твоя война не кончилась?

Старый прораб выдул дым в ночное небо.

Он поредел, рассеиваясь и расстилаясь.

— У меня два вопроса, Хаджи. Тебе не обязательно отвечать, и я, наверное, всё равно узнаю ответ завтра. Первый о твоей войне. А второй…

Он задал вопрос.

— Второй о войне Микоку, Сино, Тацуми и Алекса.

— С чего бы? С чего бы тебе захотелось об этом спросить?

В голосе Хаджи слышался намёк на улыбку, и старый прораб выдал короткий ответ, глядя в небо.

— Война важна для меня.

На этот раз он выпустил изо рта пар вместо дыма, и дыхание растворилось в небе.

— Шестьдесят лет. Я ждал шестьдесят лет. Шестьдесят лет назад кто-то умер ради моего спасения. Быть может, моя мать или отец, или сестра, или все они вместе. И с тех пор, отчаянно пытаясь выжить, я вечно гадал, не легче ли было выжить моей матери, отцу или сестре, чем мальцу вроде меня. И я задавался вопросом, почему выжил как раз тот, кому сложней всего это сделать.

— ...

— Я создал новую семью и завёл детей, но это сомнение до сих пор не прояснилось. Я не умирал ради спасения своих детей, да мне и смелости не хватит умереть. И даже попытайся я спросить, этот мир всё равно пытается отмахнуться от той войны. Шестьдесят лет. Прошло шестьдесят лет, и теперь нет никого, кто бы видел людей, бывших со мной тогда, и все они твердят, что такая война не должна повториться.

Он продолжил говорить.

— Люди, бывшие со мной, умерли на войне, но как раз на войне я и был с ними. Если непозволительно повторение той войны, что делать с драгоценным временем, которое я провёл с семьёй? Все мои труды ради детей обязаны тому, что они сделали для меня тогда. Я узнал всё это через войну... Поэтому я хочу начать новую войну и увидеть её теперь собственными глазами, когда прошел больше, чем моя мать, отец и сестра прошли тогда. Это единственный способ освободить меня от той войны.