Мы помолчали.

— Не вашим болиголовом… — повторил я. — Другой яд? Но если б доктор был замешан, он бы ни за что не упомянул про отравление.

— Неужели вы подозреваете дядю Аркашу? — удивилась, даже возмутилась Лара.

— Нет, с какой стати… И все же какая-то тайна в нем есть.

— Тайна?.. Он такой простец. Что за тайна?

— Может, он продолжает тайком свое зелье варить? — Я рассмеялся натужно. — У него в доме необычно пахнет.

— Болиголовом?

— Нет, нет, как бы аромат роз.

— Правильно, он выращивает розы.

— Я становлюсь неврастеником, — сознался я. — И розы в желтой хижине кажутся мне ядовитыми.

Наш костер догорал, почти догорел, изредка вспыхивая рдяными глазами, как добитое копьем издыхающее чудовище, которое вдруг начал оплакивать реденький, робкий дождик.

Мы вошли в дом, разделись, повесили свои куртки на оленьи рога в коридорчике, возле круглого зеркальца без оправы, в котором я только сейчас разглядел ее глаза — пестрые, с ярко-зелеными искрами.

— Ты смугла, как цыганка, Лара… как Суламифь.

— Приятно слышать от поэта.

— Ты такая хрупкая, гибкая — и так много работаешь.

— Я очень сильная. А вот кстати: на что живут поэты, ездят в Италию, покупают французские духи?..

Я засмеялся.

— Не на помещичью ренту. И съездил-то я всего один раз в жизни, выполнил крупный заказ перед этим — настоящий дворец под восемнадцатый век. Я плотник.

— Нет, серьезно?

— Абсолютно. Этим ремеслом всегда и жил, у нас дружная шайка, высокой квалификации, работаем по нескольку месяцев в году.

— А, вот почему вас не было все лето.

— Да, после заграницы впрягся до сентября. Я тебя разочаровал?

— Нисколько, наоборот — оригинально. Я так и подозревала, что вы настоящий мужчина, а не трепещущий творец.

— Я умираю по тебе, девочка, — знаешь? — хотя и не предлагаю стать моей женой…

— Почему?

— Я человек конченый.

— Ну, пошел трепет. Не разочаровывайте.

— Да ты ж не хочешь.

— Хочу. — Она улыбнулась в зеркале, я вправду затрепетал.

— Неужели ты меня не боишься?

— У вас же нет запасного яда? — Она вдруг устремилась вверх по лестнице; я, понятно, за ней; и там, перед «Погребенными», она сказала серьезно:

— Я вообще не собираюсь замуж, но вы возбуждаете во мне очень сильное любопытство, как никто.

И я ответил холодновато:

— Прости, что воспользовался твоей любознательностью в ту ночь, я не владел собой.

— Оставьте свой сарказм. Я тоже желаю умирать от любви.

Это желание вдруг отозвалось во мне (вспыхнуло римское солнце над Домом Ангела в осенней ночи русского захолустья), отозвалось словами вечными, и сказалось нечаянно:

— «О, как ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе…»

Она вздрогнула:

— «Песнь Песней». Вы читали, помните?

— Да, у тебя в мастерской.

— Еще!

— «О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста! О, ласки твои лучше вина… лучше всех ароматов… Запертый сад — сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник…»

Странно прозвучали эти царские заклинания в бедной комнате перед кощунственной Троицей с золотой чашей, озаренной косым лучом ночника; однако я был словно в горячке исступления (да и сейчас еще не отошел, пишу — и сердце колотится как бешеное, и руки дрожат). Она подарила мне час — подробности опускаю, — и все чудилось чье-то чужое присутствие… этих, конечно, с проклятой фрески. Она ушла, я лежал на кровати и смотрел, внимательно рассматривал каждую деталь — впервые! — пересилив отвращение… к себе: с самого начала этот потаенный пир подсознательно воспринимался как символ собственного преступления. Вневременная аллегория: позы, наклон головы, тусклые темные одеяния и куколи скрывают фигуры и лица, лишь смуглые ступни и кисти рук обнажены, да центральный персонаж, почти отвернувшись, взирает левым ярким зраком на чашу… Низкий стол — не стол, не сундук (как я было предположил), а деталь комода (точно, я сравнил!) — средний продолговатый, похожий на гроб ящик, в котором хранилось письмо Митеньки. Вот первая реальная деталь. «До скорой встречи в родовом склепе». А вот, кажется, и вторая! Не фрагмент дворца в левом углу, а драгоценный мрамор нашего треугольного мавзолея, и вправду едва различимого в дымке времени… Надо проверить. А черное растение на заднем плане прямо над головой средней фигуры? Не яблоня рая и не кипарис смерти… уж не болиголов ли это, произрастающий в поймах «подземных» рек?.. Детальки любопытные, но, скорее, аксессуары для главного действа — «живой жути» мистерии, подспудного огня. Его источник скрыт, вне сюжета, и направлен на золотую чашу с пурпурным зельем, к которому тянутся скрюченные пальцы «погребенных».

И чем дольше смотрел я на этот смертоносный сосуд, тем более странное ощущение проникало в душу, сюрреалистическое (той самой «живой жутью» когда-то обозначил я его). Серый, подернутый пеплом колорит картины усугубляется, по контрасту, пурпуром и золотом этого центрального символа пира. «Что ж, так и было задумано!» — произнес я вслух; и мистическое чувство, словно неуловимое воспоминание, иссякло.

Что-то я хотел… Взгляд переместился в левый угол фрески. «До скорой встречи в родовом склепе». Да, похож, но переть в предрассветных потемках на кладбище не к спеху. Но и лежать тут невмоготу. Встал, оделся, выключил ночник, прижался лбом к холодному оконному стеклу с редкими проблесками капель. «Запертый сад — сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник». Что мне дает силу жить? — впервые задал я этот вопрос. Что (кто) щадит мою жизнь? Не знаю. «Запертый сад — сестра моя, невеста…» — зачем я сказал? Я так чувствовал. Но это подло, об этом я говорил под римским небом возле Дома Ангела, говорил с отчаянием, стихи не шли, дух творчества иссяк… И вдруг вспомнил сегодня — это любовь? Зачем она мне теперь? «Заключенный колодезь, запечатанный источник»… Не библейским садом — погибающим парком обнажилась на исходе ночь. В этом парке кто-то живет. Ну, не впадай в бред! Как она сказала: «У вас же нет запасного яда». Запасного не было… Но значит ли это, что Евгений жив? Тьфу, бред!

Но меня уже потянуло туда. Я прокрался на цыпочках на кухню, дверца шкафа простонала жалобно. Замер, выждал — ни звука, в коридоре постоял, борясь с желанием войти и забыться… «как любезны ласки твои»… одолел соблазн и выскользнул на волю. Умом понимая, что нервы расходились, покоя не дают… но как бы не своим умом действуя.

Прошелся по опушке парка, выхватывая лучом фонарика пожухлую крапиву, репейник, влажные от недавнего дождя стволы осин и лип… «Шорох крыльев в глубине — кто он? где он? — внятны мне свист подземного бича, блеск небесного луча». Никого. Тишь. И двинулся, огибая парк, на кладбище. А когда, достав ключ, подошел к склепу, услышал натуральный шорох за спиной, обернулся, кусты шевелились на опушке, мелькнуло будто белое пятно, я засек уже на бегу и провалился впотьмах в неглубокую яму — опавшую могилу, — выбрался, вломился в чащу. Никого не видать, не слыхать… Какое-то время я еще метался по парку, окончательно вымок и поплелся в дом.

19 сентября, пятница

Пришлось растопить на кухне печку, одежка высохла к утру, к появлению художницы, выспавшейся, такой молодой и свежей, не замешанной, — что подумалось: плюнуть на все это, вступить в «империю» и отправиться с возлюбленной в кругосветный круиз. Или навсегда. К златознойному солнцу, к белопенному морю, к вечноцветущему саду… к Дому Ангела, где остались наши тени… меня уж нет, а те — неподалеку, в запаянных металлических сосудах.

Оказалось, Ларе тоже надо в Москву в художественный салон (что-то там насчет выставки), и мы действительно отправились в светозарное путешествие под пасмурным низким небом. «У нас в поместье живет леший». Говорил я небрежно, не хотелось ее пугать. «Что за фантазии?» Кратко пересказал свое ночное путешествие. «Такое впечатление, будто Евгений приходит по ночам навестить погребенных». — «А вы клялись, что в склеп ни ногой!» — «Хотел сравнить изображение на фреске, ключ прихватил на всякий случай». — «Дня не могли дождаться?» — «Не мог. Или я болен, Лара, или кто-то жаждет свести меня с ума. Не убить — возможностей было сколько угодно, — а именно довести до психушки, — я усмехнулся, — к Аркадию Васильевичу травку кушать». — «Пусть попробует! Я с тобой». — «Поезжай на Волгу, прошу». — «Ни за что. Здесь интересней». Мы сидели друг против друга на лавках (в электричке), и она рассматривала меня с отстраненным каким-то интересом. «Что ты так смотришь?» — «Хочу написать тебя». — «И не думай. И не хочу, и некогда позировать». — «У тебя твои фотокарточки есть?» — «Лара!..» — «Пожалуйста!» Я злился — ничего не хочу! — но не смог отказать. «Ладно, я как раз домой собрался заехать за чистой одеждой…» — «Я с тобой, сама выберу».