Так мы очутились у меня на Патриарших, откуда ушел я тринадцатого сентября на встречу с братом. А если б вернуться в тот день?.. Не знаю, уже давно, с весны, неизъяснимая холодная злоба — на все, и на себя! — овладела мною; и лишь изредка — вот как сейчас — я отдавал себе в этом отчет… словно другой, со стороны.

Я переоделся, собрал кое-что из вещей в сумку, вошел в кабинет — она листала семейный альбом, — заглянул через плечо. Нет, тошно, не все пока чувства атрофировались. «Я взяла вот эти пять. Можно?» — «Хоть все!»

И мы расстались.

Горничная узнала меня по голосу и открыла дверь. Лицо испуганное. Я, не дав опомниться, гаркнул еще с порога:

— Что это вы в прошлый раз так стремительно меня покинули?

— Я… не знаю, — пролепетала Нина, пятясь в глубь прихожей. — Как-то вдруг испугалась…

Я смягчился:

— Не бойся, девочка, я не сумасшедший.

И подумалось с сомнением: «А так ли это? Мир вокруг искаженный, другой в моем восприятии…»

В дверь позвонили; мы переглянулись, словно застигнутые врасплох. Я отворил: незнакомая девушка, очень молоденькая, черноволосая, личико простенькое, некрасивое.

— Твоя подружка, что ли?

— В первый раз вижу, — отозвалась Нина высокомерно, явно успокаиваясь.

— Кто вам нужен? — обратился я к незнакомке; она произнесла неуверенно:

— Всеволод.

— Он умер, — ляпнула горничная, прежде чем я успел метнуть на нее яростный взгляд; она съежилась, но докончила, мерзавка: Говорят, его убили.

— Марш на кухню! — вмешался я. — А вы проходите!

— Нет-нет…

Но я схватил ее за руку и втащил в прихожую. Мы остановились у той же роковой статуи святого Петра.

— Отпустите меня! — прошептала она умоляюще. — Я ничего не знаю.

— Но Всеволода знаешь.

— Почти нет! Честное слово. — Теперь она говорила очень быстро, по-детски простодушно. — Мы познакомились на улице, ну, я ему понравилась, понимаете?

— Вы встречались?

— Ни разу, честное слово!

— Он дал вам свой телефон?

— Нет-нет.

— Адрес?

Она помолчала, с каким-то ужасом глядя на раскрашенную статую.

— Дело было так. Мы познакомились вот тут, на Садовом кольце.

— Когда?

— Не помню… давно. Он просто указал на высотку: я здесь живу, заходите, мол, в гости. Вот я и зашла — в первый раз, честное слово!

Чего она так боится?

— Как вас зовут?

— Галя.

— Вот что, Галя. Дайте мне свои координаты, на всякий случай.

— Я в Москве проездом, сегодня вечером уезжаю домой.

— Куда?

— В Миргород.

— Так зачем вы сюда пришли?

— Просто так… то есть я опять в Москву собираюсь через месяц… и подумала: может, у Всеволода можно будет остановиться.

— А сейчас где живете?

— У подружки, но сегодня вечером…

— Можете дать ее телефон?

— А я не помню… не помню наизусть, записная книжка в чемодане, а чемодан уже на вокзале.

Идиотский этот разговор скрывал в себе непонятный подтекст — откуда этот страх, желание оправдаться (в чем?), ускользнуть?..

— Понимаете, Галя, я брат покойного.

— Брат? — перебила она с живостью.

— Двоюродный. Он скончался при странных обстоятельствах, и не один, а с женщиной.

— Когда?

— Вечером шестого сентября. Это убийство. Я расследую…

— Так ты мент или не мент?

— Нет, я…

— Ладно, пока, братик!

Я и опомниться не успел, как она скрылась за дверью, догнал уже на площадке. Удивительная метаморфоза: лицо отнюдь не детское, нагловатая улыбочка, а в глазах слезы.

— Галя!

— Лучше тебе за мной не ходить, парень! — Серьезное предупреждение, многозначительное.

В прихожей на меня набросилась другая «прекрасная дама», в истерике и не стараясь скрыть, что подслушивала.

— Больше я тут ни на минуту не останусь, так и передайте своим друзьям!

— Сама своему любовнику позвонишь.

Она не слушала.

— И так ваша компания — убийцы какие-то сумасшедшие! А тут еще воровка-наводчица!

— Да о чем ты?

— А то вы не поняли! Они хотят квартиру обчистить, запустили сюда эту шлюху, а она вас за мента приняла, а вы ляпнули: брат…

— Ты б не ляпнула про убийство!..

— В общем, я ухожу!

— Уйдешь, но сначала поговорим.

— Нет уж!..

— По-го-во-рим, — раздельно повторил я; она, вздрогнув, покорилась. — Пойдем присядем…

— Нет! Спрашивайте — и я уйду.

— Когда ты стала любовницей Петра?.. Только не вздумай врать, я все знаю, — соврал я. — Просто нужно кое-что уточнить.

— Зимой, в феврале.

— А в мае, после поездки в Италию, он тебя устроил сюда, так?

— Так.

— То есть продал патрону?

— Я не проститутка.

— Разве я обозвал тебя? Ты соблазнительна, прелестна, ну прямо идеал моего кузена — и Петр это прекрасно знал.

Она проговорила уже менее враждебно:

— У нас ничего не было со Всеволодом Юрьевичем, ничего.

— Верю, детка. А почему? Ты знаешь.

— Да, из-за нее, наверно. Вообще-то я ему нравилась.

— Не сомневаюсь. Более того… У моего кузена был своеобразный комплекс… только не обижайся, ладно?

— Ну?

— При своей колоссальной энергии он терялся перед дамами.

— Не понимаю.

— Только с простыми женщинами, без претензий (не своего круга), он ощущал себя настоящим мужчиной. Потому и не женился, а крутился с обслугой, так сказать. Наталья Николаевна была ему не по зубам, он и увел ее назло мне.

Гордость горничной была задета, но слушала она с жадностью, с запоздалой горечью от потерянных возможностей.

— Забавно! — наконец сказала мрачно. — У бабы с дипломом, значит, шансов не было.

Мы одновременно усмехнулись.

— Вы с вашим высшим обществом… — начала она ядовито.

— Ниночка, не по адресу. Я всю жизнь работаю плотником, а жена моя — медсестра по образованию.

— Натали? Не похоже.

— Тем не менее…

— Значит, и она обслуга! Чего ж он робел?

— Значит, не обслуга. Я не о дипломах говорил. Вот ты сейчас видела эту девицу…

— Никогда б он не стал к ней на улице приставать!

— Ты считаешь уличное знакомство неприемлемым для твоего бывшего хозяина?

— Уж прям! Но она страшна, как моя жизнь.

— Ну, не так уж…

— Воровка! Я пойду?

— Ладно. Оставь мне ключи. (Она достала из кармашка юбки связку, отдала.) В ту субботу Всеволод Юрьевич читал друзьям поэму. Не знаешь, где рукопись?

— Ничего про это не знаю.

Мы пристально посмотрели друг на друга.

— Нина, как Петр предложил тебе эту работу?

— Ну как? Есть, говорит, денежное место.

— И никаких условий тебе не поставил?

— Каких еще условий?

— Шпионить за хозяином и доносить ему.

— Да пошли вы все!.. — воскликнула она уже перед дверью и грохнула ею на весь подъезд.

Я побродил по комнатам, выдержанным в псевдоренессансном стиле (это уже после поездки в Рим кузен сменил всю обстановку), словно ощущая в спертом воздухе привкус преступления, словно эти шикарные вещи-свидетели помогут проникнуть в тайну. Узкая резная дверь напротив святого Петра — комната для гостей. Здесь ночевал Евгений и, по его словам, только в двенадцатом часу дня решился войти в спальню хозяина. «Родион в курсе», — отвечал он всем (а мне соврал, будто не знал о моем приезде в Москву!), то есть сознательно стал моим соучастником и двенадцать часов провел наедине с мертвыми? Более того, присутствовал при их кончине и не пытался помочь? Невозможно!

Я всегда считал, что знаю Женьку как облупленного… А себя? Себя знал? Ладно, оставим! Он любил ее и, может быть, только ради нее пошел бы на такую пытку… Застав уже агонию, слышит предсмертный бред: «Родя в курсе, никому ни слова…» и т. д. Допустим, она видела в прихожей мои манипуляции с бокалом (и знала от нашей бабули про болиголов), выпила шампанское напополам со Всеволодом… и заставила его написать записку про склеп? Безумие! А французский флакон? Да, в марте я подарил ей… А бабуля по доброте душевной подарила яд! Как все стройно сходится. Но обманчивая стройность эта уничтожается всего лишь одним обстоятельством: гибелью Евгения и исчезновением его трупа. Есть некто третий! Душой и плотью, всеми помыслами, воображением и рассудком ощущаю я движение чужой злой воли (более злой и более расчетливой, чем даже моя — падшая и преступная!). Этот третий должен был знать про мои действия и подстроиться. Кто? Все та же «поэтическая» компания; за вычетом мертвых — Петр и Степа.