— А вот что!— вскричал Давенант.— Уж, как вы хотите, но я вас должен поцеловать.

Прежде чем Галеран успел защититься, Давенант охватил руками его мрачную голову и крепко поце­ловал.

— Бойся несчастий, — внушительно сказал Галеран, беря мальчика за плечо, —ты очень страстен во всем, сердце твое слишком открыто, и впечатления сильно по­ражают тебя. Будь сдержаннее, если не хочешь сгореть. Одиночество — вот проклятая вещь, Тиррей! Вот что мо­жет погубить человека. Мы пойдем.

Эмма Губерман выпустила мужчин вздыхая и припе­вая им в спину об «ангелах на земле».

— Шестьдесят лет живу, — прибавила она неожидан­но брюзгливой скороговоркой уже без пения и умиле­ния,—а такого случая не бывало. Все понимаю, все. Очень хорошо, будьте спокойны.

На улице Давенант спросил:

— Куда вы направляетесь, позвольте узнать?

— Думаю, что немного выпью, — сказал Галеран, пересчитывая карманную мелочь. — Ах, да! От денег, которые Футроз приложил к письму, осталось вот… Сколько тут?— Он передал мальчику три золотые мо­неты и серебро.— Ну, ступай…

Он сел в трамвай, а Давенант явился к Кишлоту, чтобы, забрав вещи, немедленно перебраться в новое помещение. Кишлот жил без прислуги. Взяв свечу, он открыл дверь сам.

— Слушайте, вы будете сейчас очень удивлены,— сказал Давенант, остановясь на пороге. — Вы знаете ли, где я живу?

— Я стар для загадок. Или входи, или говори, что случилось.

— Галеран нанял мне комнату,— объявил Даве­нант.— Честное слово. Я там сейчас был. На деньги Футроза. Футроз прислал деньги в письме, а я ничего не знал.

— Врешь! — сказал Кишлот, поднося свечу к подбо­родку Давенанта.

— Я хотел идти туда завтра, но мне не терпится,— продолжал Давенант, машинально снимая пальцами свечной нагар. — Уж вы меня простите. Здесь мне теперь не уснуть. Сказать ли вам еще, что пропасть всякой одежды висит там, в шкафу, и всё для меня?!

— Я думал, что ты врешь. Значит, посыпалось на тебя. Бывает такое,— сказал пораженный Кишлот. — С этим уж ничего не поделаешь,— в раздумье прибавил он тоном странного утешения.

— За что же это, как вы думаете?

— Ни за что. Понравился, как котенок. Без мерки он купил?

— Что без мерки?

— Галеран— фраки и смокинги?

— Это просто костюмы. Я их даже не примерял.

Кишлот повел Давенанта к себе наверх, вытащил из шкафа вино и стал ходить по комнате, прижимая бу­тылку к спине.

— Да!— воскликнул он после молчания и вздохов.— Ты взлетишь высоко, должно быть. Но мое последнее слово тоже еще не сказано. Я нападу на золотые россыпи, говорю тебе! Рано или поздно! Будет такая верная идея, она придет. Хвати стакан вина, садись, рассказы­вай, черт возьми!

Наспех передав ему все существенное своей истории, Давенант выпил вина и загремел вниз по лестнице. Бро­сив в сундучок несложную поклажу свою, он взвалил сундучок на плечо и попрощался с Кишлотом, который, видя его состояние, не пускался более в разговоры, а по­рылся в карманах и отдал ему жалованье.

— Окончательно разбогател Давенант, — сказал Кишлот, всучивая бывшему слуге горсть серебра. — За четырнадцать дней! Проваливай!

Выпроводив счастливца, он запер дверь, крикнув:

— Заходи пообедать!

Хотя Давенант страшно торопился, однако прибыл к Эмме Губерман уже в полночь, и старуха открыла жильцу дверь без неудовольствия: она получила за ком­нату хорошие деньги. Старуха даже принесла Давенан­ту наскоро состряпанную яичницу, поспешно съев кото­рую он занялся рассматриванием своих богатств: при­мерил серый костюм; нигде не жало, жилет не теснил грудь. В зеркале отразился некто изящный, чужой, без усов. Сняв серый костюм, Давенант облачился в белый.

«Волшебство!» — сказал он, застегивая перламутровые пуговицы. Все сняв с себя, повесив одежду в шкаф, он погасил свет и уснул так крепко, что утром не сразу очнулся на стук в дверь; хозяйка начала беспокоиться, было уже одиннадцать часов, и ее кофейник закипал восьмой раз.

Давенант радостно засвистал: не надо подметать пол, расстилать скатерти и выбрасывать из вазы гнилые яблоки. Время принадлежит ему. Пахло чистотой и теп­лом тонкого белья. Нервы еще гудели, но не так поры­висто, как это было вчера. Совершившееся приобрело законность длительной очевидности. Выпив кофе и заку­сив, Давенант оделся в белый костюм. Едва кончил он возиться с прикреплением галстука, как явилась старуха.

Одолеваемая любопытством, разведя руками, пока­чав головой в знак умиления при виде такой перемены внешности квартиранта, она стала допытываться, почему бедно одетый юноша с простым сундучком вызвал к себе столько заботливого внимания. Ее интересовало, кто — Галеран, кто — Давенант, как ои жил до сего дня, а также, что будет делать.

Старуха показалась Давенанту весьма противной, тем более, что спрашивала не прямо, а как бы отвечая на свои мысли;

— Конечно, не все сразу. Вы осмотритесь, отдохните, а там, надо думать, будет вам служба или не знаю что. Приятно видеть, как господин Галеран вас любит, я ду­мала,— не отец ли он?! У моего мужа тоже ничего не было, но он начал трудиться, копить…

Эти намеки Давенант обошел молчанием, он свел раз­говор на комнату, а старуха пыталась залезть с когтями и очками в его сердце.

Не имея опыта выпроваживать докучных людей, Давенант терпел ее скрипучий речитатив, пока, устав, она не ушла, поджав губы, с жестким лицом, а Давенант отправился бродить по городу. На выходе он столкнулся с мужем хозяйки — унылым, раздражительного вида ста­риком, который сунул свои хилые пальцы в его горячую руку и прохрипел:

— Ну-с, так. Все в порядке, я полагаю?

Старик скрылся за углом, а Давенант предпринял сложное путешествие, пересаживаясь с автобуса на трамвай, с трамвая на автобус, доезжая до конца ка­ждой линии, и за несколько часов так исколесил город, как до того никогда. Он мчался, повинуясь одолевшему его внутреннему движению. Но скоро заметил Давенант, что старается не думать о цели этих блужданий, удер­живая тайные мысли. Наконец он решился и прошел по Якорной улице; когда же поравнялся с домом Футроза, уши его горели, а сердце стучало. Если так хорошо было в том доме при нем, то как очаровательна жизнь его обитателей, когда их никто не видит] Так он думал. При чужом человеке, естественно, самое прекрасное должно прятаться. Там что-то мелькает, вспыхивает, звенит,— казалось ему, там плачут от смеха и летают среди улы­бок таинственные существа, озаренные голубым светом. Между тем, ничего не зная о совершеннейшем из всех зданий мира, прохожие покупают газеты, бросают окурки под окна, мимо которых он идет, страшась встре­тить даже гувернантку Уранию Тальберг, так как на ней тоже блестят упоительные лучи красно-желтой гостиной, полной золотых кошек и розовых лиц.

А между тем Давенант очень хотел увидеть хотя бы Уранию, хотя бы горничную, но при условии остаться незамеченным ими.

Утешившись тем, что завтра снова придет к Футрозу, Давенант остаток дня употребил на посещение зверинца и покупку нескольких старых книг; к завтраку он опоздал, обедать пришел поздно и был голоден, отчего съел суп, рыбу и сладкий пирог без остатка, съел даже весь хлеб, так что старуха долго рассуждала с соседкой об аппетите жильца. После обеда Давенант лег с кни* гой, читая повесть Хаггарда, но скоро, утомясь пережи­тым, заснул. Как стемнело, пришел Галеран и увел его гулять на Лунный бульвар.

Они медленно ходили под листвой огромных де* ревьев, разговаривая о жизни, которую Галеран знал во всех ее проявлениях, стараясь внушить мальчику дове­рие к своим чувствам.

— Никогда не бойся ошибаться, — говорил Гале­ран,— ни увлечений, ни разочарований бояться не надо. Разочарование есть плата за что-то прежде полученное, может быть несоразмерная иногда, но будь щедр. Бойся лишь обобщать разочарование и не окрашивай им все остальное. Тогда ты приобретешь силу сопротивляться злу жизни и правильно оценишь ее хорошие стороны.