— Я еще не поблагодарил вас, — сказал Давенант.—-Иногда мне кажется: я проснусь и все это исчезнет.

— Ну-ну,— добродушно отозвался Футроз,— будьте спокойнее. Ничего страшного не произошло.

Давенант хотел прямо сказать: «Я никогда не был счастлив так, как все эти дни», — но услышал подлетаю­щие шаги и, не посмев обернуться к двери, забыл, что хотел выразить.

— Давенант здесь?— воскликнула, вбегая, наряд­ная, красиво причесанная Роэна. — Вот он. Запрятан в кресло.

Давенант вскочил.

— Здравствуйте! — сказала Элли, напоминающая уменьшенную Роэну, в коротком платье. — Позволь его увести, Тампико. Он нам нужен.

— Кто у вас?

— Все: Гонзак, Тортон и Тита Альоервей.

— Единственно не хватает вас, — сказала Роэна Да-венанту. — Тампико, он человек с понятием. Ему нечего у тебя делать. У нас веселее, правда? Ты тоже явишься, мы очень просим тебя.

— Вы надеетесь, что я приду к вам хихикать?

— Да, мы надеемся,— сказала Элли.— Отец и его две дочери хихикают… Это мы включим в программу.

— Я приду позднее, Давенант, повинуйтесь!

— А-рес-то-вать!— закричала Элли, беря под локоть Давенанта с одной стороны, другим локтем завладела Рой, и они увлекли его в гостиную.

Теснее и ярче, чем днем, показалась теперь Даве­нанту эта комната, сильно озаренная огнями люстры и пахнущая духами. Вечерние оттенки несколько изменяли ее вид: присутствие в ней незнакомых Давенанту— Гонзака, Тортона и Титании Альсервей — вызвало в нем ревнивое чувство, делая гостиную Футроза похожей на другие гостиные, которые приходилось иногда видеть ему с улицы, в окно. Давенант любил ярко освещенные помещения: аптеки, парикмахерские, посудные мага­зины, где блеск огней в множестве стеклянных и фаян­совых предметов создавал лишь ему понятные празднич­ные видения.

Роэна познакомила Давенанта с другими гостями. Гонзак— рыжеватый юноша с острым лицом, серогла­зый, надменный, не понравился Давенанту, Тортон вы­звал в нем оттенок расположения, несмотря на то, что бесцеремонно оглядел новичка и спросил, будто бы не расслышав:

— Да… ве?

— …нант,— закончил Тиррей.

Тортон был смугл, черноволос, девятнадцати лет, с начинающими пробиваться усами и вечной улыбкой. Он без околичностей перебивал каждого, если хотел гово­рить, и смеялся не грудью, а горлом, говоря похоже на смех: «Ха-ха. Ха-ха!»

Титания Альсервей, однолетка Роэны, тонкая, удив­ленная, с длинной шеей и золотистыми глазами при темных бровях, двигалась с видом такой слабости, что каждое ее движение взывало о помощи.

Давенант чувствовал себя не свободно, стараясь скрыть замешательство. У него не было естественно-раз­вязных манер, лакированных туфель, как на Гонзаке и Тортоне; его костюм,казалось ему, имел надпись: «По­дарок Футроза». Должно быть, его лицо сказало что-нибудь об этих смешных и трагических чувствах облас­канного человека «с улицы», так как Элли, посмотрев на Давенанта, задумалась и села рядом с ним. Это был знак, что он равен. Роэна разлила чай. Давенант полу­чил чашку вторым после Титании Альсервей и начал не­много отходить.

Старательно слушая, о чем говорят, он присматри­вался к гостям. Разговор шел о неизвестных ему людях в тоне веселых воспоминаний. Наконец заговорили об Европе, откуда недавно вернулся со своим отцом Тартан.

При первой паузе Рой сказала:

— Давенант, почему вы так молчаливы?

— Я думал о гостиной, — некстати ответил Давенант, нарочно говоря громче обыкновения, чтобы расшевелить себя, и замечая, что все внимательно его слушают.— Вечером она другая, чем днем.

— Вам нравится эта печь, в которой мы сидим? — снисходительно произнесла Титания.

— Да, как огонь!

— Мы ее тоже любим, — сказала Роэна, — у нас страсть к горячим и темным цветам.

— Несомненно, — подтвердил Гонзак.

— Я равнодушен к обстановке, но люблю, когда есть качалка,— сообщил Тортон.

— Нет ничего хуже прямых стульев с жесткими спинками, как, например, у Жанны д'Аршак,— заме­тила Титания.

— Какая у вас будет гостиная?— спросила Элли Тиррея.— Впоследствии? Минуя времена и сроки?

— Такая же, как и ваша, — смело заявил Давенант.

— Однако вы — патриот! — заметил Гонзак.

— Скажи мне, как ты живешь, и я скажу — кто ты, — изрек Тортон.

— Неужели вы это сами придума…— спросила Рой, но Тортон перебил ее:

— Аксиома.

— Мало известная, надеюсь, — отозвалась Альсервей,

— Вы хотите сказать, что я не оригинален? Ха-ха, Оригинально то, что так может случиться с каждым оригиналом.

— Тортон, вам — нуль. Садитесь, — сказала Рой.

— Сижу; молчать?

— О, нет, нет! Говорите еще!

— Как же вас понять?

— Женское непостоянство, — объяснил Гонзак и уро­нил ложечку.

Все расхохотались, потому что смех бродил в них, ища первого повода. Рассмеялся и Давенант.

— Давенант засмеялся! — воскликнула Элли.— О, как чудно!

— Вы под сильной защитой,— сказал Тиррею Гонзак. — Если вы смеетесь один раз в год, то в этом году- выбрали удачный момент.

— А почему?

— Именно потому, что вас поощрили.

— Фу-фу! —закричала Элли.— Это не шутка, это перешутка, Гонзак!

— Слушаюсь, пере-Элли!

— Окончилось ваше увлечение балетом? — спросила Рой Титу Альсервей.

— Нет, когда-нибудь я умру в ложе. Мой случай не­излечим.

Давенант откровенно любовался Роэной. Она была так мила, что хотелось ее поцеловать. Взглянув влево, он увидел блестящие глаза Элли, смотревшие на него в упор, сдвинув брови.

— Я вас гипнотизировала, — заявила девочка.— Вы— нервный. Ах, вот что: можете вы меня перегля­деть?

— Как так… переглядеть?

— Вот так: будем смотреться в глаза, — кто первый не выдержит. Ну!

Давенант принял вызов и воззрился взгляд во взгляд, а Элли, кусая губы и смотря все строже, пыталась по­бедить его усилие. Скоро у Давенанта начали слоиться в глазах мерцающие круги. Прослезившись, он отвер­нулся и стал вытирать глаза платком. Его самолюбие было задето. Однако он увидел, что Элли тоже выти­рает глаза.

— Это оттого, что я смигнула, — оправдывалась Элли. — Никто меня не может переглядеть.

Пока тянулась их комическая дуэль, Рой, Гонзак и Тортон горячо спорили о стихах Титании, которые она только что произнесла слабым голосом умирающей. Роэна возмущалась выражением: «И рыб несутся плав­ники вокруг угасшего лица…»

— Рыбы штопают чулки, пустив бегать плавники,— поддержал Гонзак Роэну.

Титания надменно простила его холодным нездешним взглядом, а Тортон так громко сказал: «Ха-ха!» — что Элли подбежала к спорщикам, оставив Давенанта од­ного, в рассеянности.

Некоторое время, казалось, все забыли о нем. При­слушиваясь к веселым голосам Роэны и Элли, Давенант думал,— странно для своего возраста: «Они юны, очень юны, им надо веселье, общество. Почему они должны за­ниматься исключительно мной?» Подняв голову, он уви­дел картину, изображающую молодую женщину за чте­нием забавного письма. Давенант прошелся, остановясь против небольшой акварели: безлюдная дорога среди холмов в утреннем озарении. Элли, успев погорячиться около спорящих, подбежала к нему.

— Это— «Дорога Никуда», — пояснила девочка Давенанту:— «низачем» и «никуда», «ни к кому» и «ни почему».

— Такое ее название? — спросил Давенант.

— Да. Впрочем… Рой, будь добра, вспомни: точно ли название этой картины «Дорога Никуда», или мы сами придумали?

— Да… Тампико придумал, что «Дорога Никуда».

Прекратив разговор, все присоединились к Давенанту.

— До-ро-га ни-ку-да! — громко произнесла Рой, улы­баясь картине и Тиррею и смущая его своим расцветом, который лукаво и нежно еще дремал в Элли.

— Что же это означает? — осведомилась Титания.

— Неизвестно. Фантазия художника…— Рой рас­смеялась. — Давенант!

— Что? — спросил он, добросовестно стараясь понять восклицание.

— Ничего. — Она повторила: — Итак, это— «Дорога Никуда».

— Непонятно, — сказал Тортон.

— Было ли бы понятнее,— процедил Гонзак, — по­нятнее: «Дорога Туда»?