— Куда — туда? — удивилась Титания.

— В том-то и дело, — заметил Тортон.

— «Дорога — куда»? — воскликнула Элли. — О, до­рога! Куда?!

— Вот мы и составили, — сказал Гонзак: — Дорога никуда. Куда? Туда. Куда — туда?

— Сюда, — закончил Давенант.

Снова молодых людей одолел смех. Все хохотали беспричинно и заразительно.

Изображение неизвестной дороги среди холмов при­тягивало, как колодец. Давенант еще раз внимательно посмотрел на нее. В этот момент явился Футроз.

— Вот и Тампико! — воскликнула Элли, бросаясь к нему. — Милый Тампико, нам весело! Мы ничего не разбили! Просто смешно!

— Что вас так насмешило? — спросил Футроз.

— Ничего, но мы стали произносить разные слова… Вышло ужасно глупо,— Рой вздохнула и, пересилив смех, указала на картину: — Дорога никуда.

Она объяснила отцу, как это вышло: «туда, сюда, ни­куда». Но уже не было смешно, так как все устали смеяться.

— Я купил ее на аукционе, — сказал Футроз. — Эта картина напоминает мне одну таинственную историю.

— Какая история? Мы ее знаем? — закричали де­вушки.

— По-видимому, — нет.

— А почему не рассказал, Тампико? — спросила Элли.

— Почему? В самом деле, — почему?

— Ну, мы этого не можем знать, — заявила Роэна.

— Я люблю истории о вещах, — сказал Гонзак.— С нетерпением ожидаю начала.

— Разве я обещал?

— Извините, мне показалось…

— Крепкие ли у всех вас нервы? — спросил Футроз, делая загадочное лицо.

— За себя я ручаюсь,— сказала Титания, усажи­ваясь в стороне, спиной к окнам.

— И я ручаюсь— за тебя! — Рой села рядом с от­цом. — Но не за себя.

Элли полулегла на диван. Давенант, Тортон и Гон­зак поместились на креслах. Тогда Футроз сказал:

— Бушевал ветер. Он потрясал стены хижин и опро­кидывал вековые деревья…

— Так было на самом деле? — строптиво перебила Элли.

— Увы! Было.

— Смотри, Тампико, не подведи.

— Начало очень недурно, — заметил Гонзак,— осо­бенно «стены хижин»»

Футроз молчал.

— А дальше? — спросил Давенант, который был счастлив, как никогда.

— Все ли успокоились?— хладнокровно осведомился Футроз.

Но бес дергал за языки.

— Папа, — сказала Рой, — расскажи так, чтобы я начала таять и умирать!

Футроз молчал.

— Ну, что же, скоро ли ты начнешь? — жалобно вскричала Элли,

— Все ли молчат? — невозмутимо осведомился Футроз.

— Все! — вскричали шесть голосов.

— Ветер выл, как стая гиен. В придорожную гости­ницу пришел человек с мешком, с бородой, в грязной одежде и заказал ужин. Кроме него, других посетителей не было в тот странный вечер. Хозяин гостиницы скучал, а потому сел к столу и заговорил с прохожим челове­ком,— куда направляется, где был и кто он такой? Не­знакомец сказал, что его зовут Сайлас Гент, он камено­тес, идет в Зурбаган искать работу. Хозяин заметил одну особенность: глаза Сайласа Гента не отражали пламени свечи. Зрачки были черны и блестящи, как у всех нас,; но не было в них той трепетной желтой точки, какая является, если против лица сияет огонь…

Рой заглянула в глаза отца.

— Даже две точки, — сказала она. — А у меня?

Элли подошла к ней и освидетельствовала зрачки сестры; та проделала это же самое с Элли, и они успокоидись.

— Нормальны!— заявила Элли, возвращаясь на свое место.— Мы отражаем огонь. Дальше!

— Из сделанного хозяином наблюдения, — продолжал Футроз, — вы видите, что хозяин был человек меч­тательный и пытливый. Он ничего не сказал Генту, только надел очки и с замешательством, даже со стра­хом, установил, что зрачки Гента лишены отражения— в них не отражались ни комната, ни хозяин, ни огонь,

— Как это хорошо! — сказал Давенант.

— Вот уж! — пренебрежительно отозвалась Титания. — Две черные пуговицы!

— Но пуговицы отражают огонь, — возразила Ро­эна.— Не мешайте Тампико!

— Теперь меня трудно сбить, — заявил Футроз,— но будет лучше, если все вы воздержитесь от замечаний. Сайлас Гент начал спрашивать о дороге. Хозяин объяс­нил, что есть две дороги: одна прямая, короткая, но глу­хая, вторая — вдвое длиннее, но шоссейная и заселен­ная. «У меня нет кареты, — сказал Гент, — и я пойду короткой дорогой». Хозяину было все равно; он, поже­лав гостю спокойной ночи, отвел его в комнату для ноч­лега, а сам отправился к жене — рассказать, какие бы­вают странные глаза у простого каменотеса.

Едва рассвело, Сайлас Гент спустился в буфет, вы­пил стакан водки и, направив свои редкостные зрачки на хозяина, заявил, что уходит. Между тем ураган стих, небо сияло, пели птицы, и всякая дорога в такое утро была прекрасной.

Сайлас Гент повесил свой мешок на спину, подошел к дверям, но остановился, снова подошел к хозяину и сказал: «Послушайте, Пиггинс, у меня есть предчувст­вие, о котором не хочу много распространяться. Итак, если вы не получите от меня на пятый день письма, про­шу вас осмотреть дорогу. Может быть, я на ней буду вас ожидать».

Хозяин так оторопел, что не мог ни понять, ни вы­смеять Гента, а тем временем тот вышел и скрылся. Весь Дбнь слова страшного каменщика (не выходили из головы трактирщика. Он думал о них, когда ложился спать и на следующее утро, а проснувшись, признался жене, что Сайлас Гент задал ему задачу, которая торчит в его мозгу, как гребень в волосах. Особенно поразила его фраза: «Может быть, я буду вас ожидать».

Его жене некогда было углубляться в человеческие причуды, она резко заявила, что, верно, он напился с ка­менщиком, поэтому оба плохо понимали, что говорят, Рассердясь в свою очередь и желая отделаться от нава­ждения, трактирщик сел на лошадь и поскакал по той дороге, куда пошел Гент, чтобы не думать больше об этом чудаке, а если с ним что-нибудь приключилось, то, у» крайнем случае, помочь ему.

Он въехал в лес, усеянный камнями и рытвинами, а после часа езды увидел, что Гент висит на дереве…

Тортон незаметно протянул руку к стене и погасил электричество. Все вскочили. Девушки вскрикнули, а хладнокровная Титания, голося пуще других, требовала прекратить глупые шутки. Сказав:

— То-то! Ха-ха! — Тортон пустил свет.

У всех были большие глаза. Рой держала руку на сердце.

— Это Тортон, — предал его Гонзак.

— Разве так можно делать! — строго вскричала Элли. — Все равно что налить вам за воротник холод­ной воды!

— Я не буду, — сказал Тортон.

— Давенант, присматривайте за вашим соседом,— попросила Рой.—Впрочем, пересядьте, Тортон, Куда?! Туда, никуда, вот сюда.

Тортон повиновался.

Футроз не торопился. Ему было хорошо дома, он сле­дил за переполохом с добродушием птицевода, наблюдав ющего скачки малиновок и щеглов.

— Ну, — сказал он. — Можно кончать? Но мне оста­лось немного. Сайлас Гент висел на шелковом женском шарфе, вышитом золотым узором. Под ним на плоском камне были аккуратно разложены инструменты его ре­месла, как будто перед смертью он или кто другой на­шел силу для жуткой мистификации. Среди этих пред­метов была бумажка, исписанная самоубийцей. И вот, обратите внимание, как странно он написал: «Пусть ка­ждый, кто вздумает ехать или идти по этой дороге, помнит о Генте. На дороге многое случается и будет случаться. Остерегитесь».

Почему погиб Гент, осталось навсегда тайной. Но с тех пор кто бы, презрев предупреждение, ни отпра­вился по той дороге, он неизменно исчезал, пропадал без вести. Было три случая, — с кем именно, я не помню, но третий случай стоит упомянуть особо: по этой дороге бросилась бежать лошадь, разорвав повод, которым была привязана, и, несмотря на все усилия, ее не нашли.

— Тампико, ты густо, густо присочинил! — сказала Элли, когда слушатели зашевелились. — Те, кто искал лошадь, должны были идти на загадочную дорогу, и если вернулись, то… сделай вывод!

— Я не оправдываюсь, — ответил Футроз. — Все за­путанные дела несколько нелепы в конце. Увидев кар­тину, я вспомнил Гента и купил ее.