В серых глазах Губерман таилось нестерпимое любопыт­ство, жажда нюхать, грызть чужую жизнь. Глубокомыс­ленно и лицемерно вздохнула она, открыв дверь. Схватив жесткой лапой плечо Даве­нанта, старуха стала шептать:

— Бедный мальчик! Му­жайтесь! Бог послал вам ра­дость! Он пришел, ждет вас уже два часа в вашей комна­те. Он такой жалкий, несчаст­ный.   Соберитесь   с   силами.

— Кто ждет? — тревожно сказал Давенант, бессмыс­ленно подумав о Галеране и отстраняясь, так как старуха дышала странными словами своими прямо ему в лицо: — Скажите, кто пришел? Разве пришел?-

— Боже, помоги ему! Ваш отец!

— Не может быть!

— Ах, не волнуйтесь так! Провидение недет нас. Сту­пайте, ступайте к отцу!

Давенант бросился вперед и открыл дверь.

У стола сидел оборванный человек, с тяжелым, едким лицом, подвыпивший и

Губерман медленно закрывала дверь, не в силах отойти от нее.

— Сын?!—сказал неизвестный.

Давенант отшатнулся. Он узнал исполнителя тюрем­ных песен в ресторане на Лунном бульваре. Слово «сын» убило его. Чувствуя внимание сзади себя, Давенант по­вернулся к двери, где красный, слезящийся нос Губер­ман таился в тени.

— Прочь! — сказал он.

Дверь дернулась и захлопнулась.

— Какой сын? — спросил Давенант. — Кто вы?

— Значительный момент!— ответил оборванец.— Мой сын— ты, Тиррей Давенант. Я— твой отец.

— Я думал, вы умерли, — произнес Давенант, те­ряясь и дрожа, как в ожидании приговора. — А впрочем, чем вы это докажете?

— Неприятно? Да? — сказал Франк.

— Я не знаю. Что я могу сделать? Франк пожал плечами.

— Я тоже ничего не могу сделать,— заявил он.— Значит, встреча не вышла. Я должен был явиться в авто­мобиле. Самое неблагодарное дело— это представлять себе встречу после многих лет. Чего ты дрожишь?

— Я хочу доказательств,— с отчаянием сказал Тир­рей, хотя инстинкт родства и воспоминания о портретах отца установили горькую истину, которой противился он всем существом. Перед ним стоял не мечтатель, попав­ший в иной мир под трель волшебного барабана, а гряз­ный пройдоха.

— Вы пели в саду, как нищий, — сказал Тиррей.— А теперь пришли.

— Ах, вот что? Так ты меня видел, но не узнал?! Будь ты проклят! — зашипел Франк, теряя охоту разыг­рывать нравственное волнение. — Я привык обедать; по­нимаешь? Одним словом, мы познакомились. Когда-то ты был пятилетним. Те твои черты проглядывают даже теперь. Забавно! Ты куда? Мы еще только начали гово­рить.

— Мне нужно,— сказал Тиррей, сам не зная, зачем стремится выйти. — Я скоро вернусь.

— В таком случае, принеси бутылку вина. Деньги есть? Мне кажется, что ты вырос бесчувственным. Так вот, смотри и смирись: я твой отец.

Тиррей тупо взглянул на него и вышел без шляпы в коридор, где, забыв направление, приблизился к рас­крытым дверям гостиной. Там, за столом, сидел Губерман с женой. Раскрыв рты, были оба они слух и внима­ние. Заметив жильца, Губерманы дернулись встать, но удержались, воззрясь на Тиррея так пристально, как если б он шел по канату. Отрицательно качнув головой в знак, что ошибся, Давенант отыскал выходную дверь и очутился на улице.

Ему некуда было уйти, нечего было делать среди громкого разговора прохожих. Он тоскливо открыл дверь, желая вернуться, но вспомнил о вине и перешел улицу; затем некоторое время стоял в магазине среди суеты по­купателей, тягостно отвлекавшей его от созерцания боли, ударившей так бесчеловечно. Впечатление вечера у Фут­роза еще билось, как нервный тик, в его душе, но те чувства уже исчезли; возвращение отца сыграло роль предательского удара, после которою столкнутый вводу стремится не к радостям береговой прогулки, но только к спасению.

Тиррей вернулся, стараясь ободриться и твердя: «Все-таки ведь он мой отец!» Но значение этих слов только еще больше угнетало его. Отчасти выручило Тиррея естественное любопытство, — печальное любопытство уз­ника, больное сознание которого после звука ключа в две­рях камеры, устанавливающего погребение заживо, начи­нает постепенно интересоваться устройством камеры и видом из окна, сквозь решетку.

Давенант вернулся, впущенный на этот раз прислу­гой, так как даже старуха Губерман не решилась еще раз увидеть сокрушенное лицо жильца, в комнате кото­рого происходила такая редкая и тяжелая сцена.

— Я принес вино, — сказал Давенант, ставя на стол бутылку. — Как вы меня нашли? Вы должны жзнать, что я вас почти не помню. Теперь, глядя на вас, я что-то припоминаю. Вам не везло? Зачем вы бросили нас?

За время короткого молчания Франка Тиррей внима­тельно рассмотрел его, усевшись на стуле в углу ком­наты. Бродяга, отрывисто, но пристально наблюдая за сыном, хранил среди грязных своих усов затяжную улыбку, метившую выражение его лица дикой и тонкой, совершенно не отвечающей моменту, двусмысленностью. Его старое кепи из темного шевиота валялось на столе, подкладкой вверх, и в этом кепи лежала круглая же­стянка с табаком. На ее крышке была изображена голая женщина с роскошными волосами. Одетый в рваную матросскую фуфайку, когда-то синей, а теперь грязно-голубой фланели, и ластиковые черные брюки, заплатан­ные на коленях квадратами, вшитыми старательно, но криво, как штопают мужчины, вынужденные судьбой носить в кармане иголку и нитки, Франк Давенант, со­гнувшись, сидел у стола. За расстегнутым воротом его фуфайки торчали обрывки белья, цвета трудно вообра­зимого. На его ногах были старые кожаные калоши. Разговаривая, он достал трубку с обгрызанным черенком и набил ее смесью сигарных окурков, собранных на улице. Вдавив табак в трубку желтым, как луковая шелуха, ногтем большого пальца, отец еще раз взглянул на сына поверх поднесенной к трубке горящей спички, отбросил ее и, обратясь к бутылке, вытащил пробку што­пором своего складного ножа. Давенант подал стакан.

— О боже! Что с вами было? — спросил Тиррей, содрогаясь от печали и злобы.

— Я пал. — Франк выпил стакан вина и обсосал усы. — Так говорят, так ты услышишь, таково ходячее мнение. Но я прежде скажу, как я тебя разыскал. Ви­дишь, Тири…

При этом уменьшительном имени — Тири, каким звала его всегда мать, Тиррей ощутил подобие терпимо­сти. Возвращение Франка начало принимать реальный характер. Заметив его чувства, Франк повторил:

— Да, Тири, это я выдумал тебе такое имя. Корне­лия хотела назвать тебя — Трери… Впрочем, все равно… Так вот, я зашел в дом, где мы жили тогда. Там еще живет Пигаль, его должен ты помнить: он однажды по­дарил тебе деревянную пушку. Ну-с, он больше не слу­жит в управлении железной дороги, а так… Хотя… Да, о чем это я? Его дочь служит в банке. Ах, да! Так вот, он мне рассказал, что ты возишь тележку у Гендерсона, а Гендерсон направил меня к Кишлоту. Итак, ты сразу стал заметен на горизонте моих поисков.

— Кишлот узнал от вас, что вы… Что я ваш…

— А как же иначе? Он посвятил меня в твои дела. Фаворит?! Как это тебе удалось, Тири, смышленый тихо­ня, ведь ты поймал жирную кость и можешь заполучить богатую жену, разве не так? Которая же из двух? Одна созрела… Хотя, как ты должен быть до конца умен, чтобы стебануть этот кусочек! Родители твоей матери ни черта не дали за Корнелией, и оттого мои дела по­шатнулись… Хотя… Да, я все-таки любил эту бедную большеглазочку, твою мать, однако меня ограбили.

Слушая речь отца, в которой остаток прежней ма­неры, выражаемой голосом, еще не совсем разучившимся соединять мысль с интонацией, так странно аккомпани­ровал смыслу слов, Давенант замер. Его охватило раз­вязным смрадом.

— Так с этим вы пришли ко мне? Вы, отец?— крикнул Давенант, сдерживая слезы гнева.— Не смейте говорить ничего такого ни о Футрозах, ни о матери! Я только что пришел от Футроза. Там было мне хорошо и никогда, никогда,— слышите вы, отец?— никогда не было так хорошо, как там! Но вы этого не поймете. А я не могу рассказать, да и не хочу, — прибавил он, испод­лобья рассматривая Франка Давенанта, который, тя­жело полузакрыв глаза, слушал, ловя в этих словах сына черты характера, могущие пригодиться.