— Слышу, сын,— едко ответил Франк.— Вначале я думал, что ты не сантиментален. Это скверно. Впро­чем, мы еще только начали наше сближение. Там увидим.

— Я не вещь, — сказал Давенант. — А что вы хотите сделать?

— Ха-ха! Ничего, Тири, решительно ничего.

— Зачем вы вернулись?

— Милый, я здесь проездом из Гель-Гью. Я, соб­ственно говоря, не понравился капитану «Дельфина», так как доказал ему, что, с юридической точки зрения, отсутствие билета не есть повод считать меня выбывшим из числа пассажиров. Я хотел выдать ему письменное обязательство об уплате сроком на один год, но эта ско­тина только мычала. Зачем я вернулся? Я не вернулся, Тири. Того человека, который одиннадцать лет назад ушел из дома, чтобы разбогатеть в чужих краях и при­ехать назад богачом, больше нет. Я — твой отец, но я не тот человек.

— Чтобы разбогатеть?

— Да. Романтический порыв. Я написал Корнелии. Разве она не получила моего письма? Я не имел ответа от нее…

— Письма не было,— сказал Тиррей.—Мне все из­вестно: как вас разыскивали, как… Не было, не полу­чалось письма.

— Ну, тогда это письмо пропало. Правда, я пору­чил бросить его в ящик одному человеку… Ага! Он мог, конечно, потерять письмо. Но, как бы там ни было, я счел себя преданным проклятию. А я знал силу харак­тера Корнелии, я знал,что она мужественно перенесет два—три года, за что будет вознаграждена. Но… да, мне не везло. Хотя… Время шло. Я встретил другую, и… таким образом, жизнь распалась.

Франк Давенант лгал, но Тиррей скорее мог поверить такой версии, чем— по незнанию лишаев души — истин­ной причине странного поступка отца. Франк ушел из болезненного желания доказать самому себе, что может уйти. Такое извращение душевной энергии свойственно слабым людям и трусам, подчас отчаянно храбрым от презрения к собственной трусости. Так бросаются в пропасть, так изменяют, так совершаются дикие, роковые шаги. Это самомучительство, не лишенное горькой поэ­зии слов: «пропавший без вести», — началось у Франка единственно головным путем. Немного больше любви к жене и ребенку, — и он остался бы жить с ними, но его привязанность к ним благодаря нетрезвой жизни, темной судейской практике и бедности приобрела злоб­ный оттенок; в этой привязанности таилось уже предчув­ствие забвения. Все же ему пришлось сделать громадное усилие, чтобы решиться уйти с маленьким саквояжем на­встречу пустоте и раскаянию, при том единственном уте­шении, что он может теперь созерцать трагический коло­рит этого, по существу низкого, поступка. Но такую истину Тиррей счел бы бессмысленной ложью; ничего не поняв, он остался бы в убеждении, что его отец сходит с ума. Со своей стороны Франк опасался делать сыну .эти признания. Итак, он лгал. Тиррей не верил письму, но кое-как верил в попытку разбогатеть. Давенант ни­чего не сказал отцу. Решив свести его в трактир, чтобы ггам покормить, мальчик сделал хмурое соответственное предложение.

— Ты добр, это тоже… гм… не совсем хорошо… Хотя… Я действительно хочу есть. Так ты богат, плут? А знаешь, ведь ты красивый мальчик, Тири! Покажи, сколько у тебя денег?!

— Вам надо денег?

— Дай, дай мне денег! Я хочу денег!

— Возьмите. — Тиррей подал ему золотую монету.

— Благословенный кружок! Как давно я не видал тебя!— вскричал отец, запрятывая с довольным видом деньги в грудной карман блузы. — Цыпленок, так ты не­сешь золотые яйца? А что будет, когда ты пойдешь к Футрозу со мной, когда я разжалоблю его своей судь­бой! Хо! У меня планы, я могу…

— О Футрозах забудьте! — дрожа сказал Тиррей.— Не делайте меня несчастным! Ведь все кончится, я уже буду не тот! Поймите, если вы мой отец!

— Ну, ну, хорошо, идем, это я так, от радости… Я ночую у одного типа, он ходит в трактир «Хобот», туда ты меня и веди.

Нахлобучив кепи и сунув табачную коробку в карман брюк, Франк Давенант, тяжело опершись ладонью о край стола, поднялся и вышел за Тирреем, егозливо кланяясь старухе Губерман, вылетевшей на звук шагов с послед­ними осведомительными надеждами. Несколько спесиво она сказала бродяге:

— Спокойной ночи, идите, идите, я вас понимаю, сама — мать; все устроится к лучшему. А вас, молодой человек, когда назначите ждать? Уже полночь.

— Я приду утром, — неожиданно ответил Тиррей.

— Разумеется, мы проговорим всю ночь!— подхватил Франк.— Простите, я утомил вас разговором, долгим ожиданием… Но вот мой мальчик, мой Тири, я нашел его. Твой старый отец всегда болел душой о тебе, Тири. Да, это так. Чудо! Все это — чудо, я говорю.

Тиррей, вспыхнув, вышел. Франк, охмелевший и обод­рившийся, догнал его, начав просить сына, чтобы тот ничего не говорил Губерманам о его истинной судьбе.

— Так как, — сказал Франк, — сам понимаешь, она не поила бы меня кофе. А она поила меня. Я заплатил ей жалобами на коварство людей и рассказал, что вы­нужден был скрыться из дома ради счастья своей жены, которая, то есть Корнелия, будто бы любила другого, так вот, я «сошел с дороги» и… так далее. Я врал… ничего. Я сам слушал себя с удовольствием. Она еще пригодится нам, эта старуха.

По дороге он останавливался у освещенных витрин запертых магазинов, разглядывая дешевые костюмы, как человек с деньгами, иногда бормоча:

— Да, да, мог бы теперь купить вот этот пестрень­кий, если бы сын немного добавил мне. Главное— башмаки. Вот хорошие башмаки; видишь, Тири? Они дешевы. Из того, что ты дал, могу купить башмаки и носки. Ну, идем. Город дьявольски разбогател за один­надцать лет!

Они шли кратчайшим путем, через падающие лестни­цами переулки* к порту, вблизи которого находился «Хо­бот». Вывеска, загнутая над входом с угла по обе сто­роны фасада, изображала голову слона; в поднятом хоботе торчал рог изобилия. За первой, большой, комна­той, пахнущей, как рынок в сырой день, и ярко освещен­ной, где металось множество жалких или бесчеловечных лиц, объединенных подобием общего крикливого возбу­ждения, находилась комната поменьше. Тиррей увидел человека в грязной белой рубашке, с постным лицом и толстой нижней губой; его влажные глаза, поставленные на треугольники подглазных мешков, светились пьяным смехом.

Франк Давенант направился к этому человеку, кото­рый, почесав шею, молча осмотрел Тиррея с ног до го­ловы и сказал:

— Что, Франк, разыскали сыночка? Вот это он са­мый? Трагедия отцов и детей! Судя по его костюму, ты будешь спать сегодня в кровати с балдахином!

— Не дурачьтесь, Гемас, — ответил бывший адво­кат, садясь на табурет у стола и оглаживая лицо ру­кой.— Присядь, Тири. Итак, ты угощаешь меня? Угости заодно Гемаса. Он — замечательный человек, Тири, некогда он задавал тон.

— Бывали деньки! — сказал Гемас. — Христина!

Появилась служанка, считая в руке деньги. Она рас­сеянно взглянула, увидела три пальца Франка, поднятые вверх, и, кивнув, принесла три фаянсовые кружки белого вина, после чего Франк потребовал две порции котлет, а Тиррей отказался есть.

— Выпьешь, Тири? — обратился отец к сыну. Туман отчаяния так стеснил дыхание Давенанта, что,

захотев вина, он кивнул и сразу выпил полкружки. Франк пристально посмотрел на него, но, убедясь, что в поступке сына не кроется ни вспышки, ни выходки, взглянул с усмешкой на Гемаса. Тот значительно опустил веки. Приятели усердно ломали котлеты кривыми вилками, запивая еду вызывающим изжогу вином.

Тиррей выпил еще. Стало спокойнее на душе, лишь в картинном безобразии ярко освещенного пьяного трак­тира тревожно проплывали красно-желтые оттенки гостиной Футроза, а хохот женщин вдали преступно напо­минал о смехе Элли и Рой.

— Как же ты жил, мальчик?— спросил Франк, кон­чив есть.— Понимаете, Гемас, все это — как встреча во сне. Рассказывай!

— Вы не очень помнили о нас, так что же спра­шивать?

— О, смотри пожалуйста… Ну, а все-таки?

— Жили, — сказал Тиррей. — Жили так и этак. Бед­ствовали. А что?

— Ваш сын прав,— заявил Гемас.— Сразу обо всем не переговорить. Я слышал — вам повезло? — обратился Гемас ж юноше тоном игривого участия.— Вы пользуетесь покровительством влиятельных лиц?