Помня, что ему приходилось слышать о пешей ходьбе, Давенант шел не присаживаясь, чтобы избежать утомле­ния, неизбежно наступающего после краткого отдыха, потому что нарушается инерция мускульных сокраще­ний, согласованная с дыханием и сердечным ритмом. Он шел упруго и ровно, подгоняемый цифрой расстояния. К рассвету Давенант прошел двадцать четыре мили, одержимый бредом невозможности поступить иначе. Его сознанием стало пространство; ни думать, ни чувство­вать он более ничего не мог. Иногда в деревнях его окликали с порога женщины, желая узнать, не гонится ли кто-нибудь за этим мальчиком с воспаленным лицом, оглядывающимся как бы намеренно странно. Люди, про­езжающие в повозках, нахмурясь, подстегивали лошадей, если Давенант просил подвезти его, плохо владея голо­сом, осипшим от ветра и пыли. Он спросил фермера, копающего канаву, много ли осталось до Лисса, и узнал, что осталось еще двадцать пять миль. Далеко впереди виднелась ясная синяя гора, возвышающаяся под обла­ками, — самое высокое место горизонта, — и фермер сказал: «Видишь ту гору? Когда вот эта гора окажется позади тебя, тогда считай еще десять минут, там будет и Лисс».

Эти слова приковали все внимание Давенанта к горе, которая виднелась обнадеживающе близко, — по свой­ству всех гор, если воздух прозрачен. Об угрожающей отдаленности ее говорил лишь лес на ее склонах, напо­минающий сизый плющ, но Давенант сообразил это лишь после часа ходьбы, когда плющ стал чуть рыхлее на взгляд. По направлению пути гора была слева, и она сделалась для Давенанта главной мыслью этого дня. Все время он видел ее перед собой то в ярком блеске неба, то в тени облака, соскальзывающего по склонам подобно пару дыхания на гладком стекле.

Солнце пригрело Давенанта. После сопротивления ночному холоду его ослабевшее от бессоницы и ходьбы сердце гнало из него испарину, как воду из губки, но он, задыхаясь, шел, смотря на медленно меняющиеся очер­тания горы. Тяжело уступала эта гора его изнемогаю­щему неровному шагу. Уже начал он замечать в мнимом однообразии ее поверхности выпуклости и провалы, до­лины, вникающие в леса, каменные уступы и обрывы; гора явилась ему теперь не запредельно-картинным ми­ром, как облачный горизонт, а громадой из многих форм, доступных сравнению.

Вскоре Давенант должен был проходить вдоль ее ле­вого склона, где внизу прятались среди рощ отдельно стоящие белые дома. Шоссе стало поворачивать, огибая лежащий вправо большой холм, так что между горой и дорогой открылась долина с блестящей тонкой чертой реки; от реки вился пар, и зеленое дно долины предстало страннику, как летящей птице. У скалы лепился грубый небольшой дом с крышей из плоских камней. Перед вхо­дом умывалась женщина, и Давенант захотел пить. Жен­щина, вытирая лицо, смотрела на него, пока он просил воды, и ушла, наказав подождать.

Давенант сел на ступеньку у двери. Когда перед его лицом появилась кружка с водой, он припал к ней с та­кой жадностью, что облился.

— Еще?—сказала женщина, задумавшись над его больным видом.

Давенант кивнул.

Осушив вторую кружку, он развернул свой хлеб, про­питанный пылью, и с сомнением посмотрел на него.

— Надо есть, — сказал он.

— Куда вы идете? — спросила женщина, снова по­являясь с бутылкой водки.

— В Лисс. Далеко ли еще? — спросил Давенант, кладя в рот немного хлеба и тотчас вынимая его обрат­но, так как не мог жевать.

— Далеко, тринадцать миль. Выпейте водки.

— Водки? Не знаю. Который час?

— Скоро двенадцать. Выпейте водки и лягте под на­весом. Если вы проспите час, то скорей дойдете. Я раз­бужу вас.

— Видите ли, добрая женщина,— сказал Давенант, пытаясь подняться,— если я усну, то не проснусь долго. Я шел из Зеарна всю ночь, но я опять должен идти.

— Так выпейте водки. Разве вы не сознаете, что с вами? Вы сгорели!

— Сгорел?

— Ну да, это бывает у лошадей и людей. Легкие загорелись.

— Я понимаю. Но не только легкие. Что же, дайте водки, я заплачу вам.

— Он с ума сошел! Мне платить! Сам-то нищий!

Давенант отпил из горлышка несколько глотков и,передохнув, стал пить еще, пока не застучало в висках. Отдав бутылку, он приподнялся, мертвея от боли в кре­стце, засмеялся и сел.

— Ну, марш под навес!—сказала женщина.

У нее было рябое быстроглазое лицо и приветливая улыбка.

— Ничего, — ответил Тиррей, валяясь по земле в тщетных усилиях подняться. — Мне только встать. Я должен идти.

Он ухватился за дверь и выпрямился, трясясь от раз­ломившего все тело изнеможения, но, встав, стиснул зубы и медленно пошел.

Женщина охала, сокрушенно качая головой и крича:

— Иди же, несчастный, пусть будет тебе лучше там, чем здесь! Что я могу? Сердце разрывается, смотря на него!

Насильно заставляя себя идти, Давенант шаг за ша­гом чувствовал восстановление способности двигаться. Не прошло десяти минут, как он вышел из мучительного состояния, но его шаг стал неровен.

Наступили самые знойные часы дня, в запыленном и потном течении которых Давенант много раз оборачи­вался взглянуть на гору; она отставала от него едва за­метно, принимая прежний вид синего, далекого мира,— формы тучи на горизонте.

Уже не было подъемов и огибающих высоту закруг­лений; шоссе вело под уклон, и к закату солнца Даве­нант увидел далекую равнину на берегу моря, застроенную зданиями. Это был Лисс, блестевший и дымивший, как слой раскаленных углей.

Думая, что идет скорее, возбужденный близостью цели, Давенант на самом деле двигался из последних сил, не в полном сознании происходящего, и так тихо, что последние две мили шел три часа.

Город скрывался за холмами несколько раз и, когда уже начало темнеть, открылся со склона окружающей его возвышенности линиями огней, занимающих весь ви­димый горизонт. Стал слышен гул толпы, звон баковых колоколов на пароходах, отбивающих половину восьмого, задумчивые гудки. Давенант принудил себя идти так быстро, как позволяла боль в ногах и плечах. Автомо­били обгоняли его, как птицы, несущиеся по одной ли­нии, но он уже видел неподалеку дома и скоро проник в тесные улицы окраин, пахнущие сыростью и горелым маслом.

Много раз прохожие указывали ему дорогу к театру, но он все сбивался, попадая то на темную площадь то­варных складов, то на лестницы переулков, уводящих от центра города. Хлеб в истрепанной газете мешал ему представлять себя среди роскошной залы театра. Даве­нант положил хлеб на тумбу. Наконец, два последних поворота вывели его ,на громадную улицу, где жаркий вечер сверкал тысячами огней, а движение экипажей представляло армию черных лиц с огненными глазами, ринувшихся в бой против толпы. Вскинутые головы ло­шадей и задки автомобилей мелькали на одном уровне с веселыми женскими лицами; витрины пылали, было светло, страшно и упоительно. Но этот ярко гремящий мир помог Давенанту в его последней борьбе с подсту­пающим беспамятством.

— Где театр? — спросил он молодого человека, кото­рый пытливо взглянул на него, сказав:

— Вы стоите против театра.

Давенант всмотрелся; действительно, на другой сто­роне улицы был четырехэтажный дом с пожаром внутри, вырывающимся из окон блеском электрических, люстр. Внизу оклеенные афишами, белые арки и колонны гале­рей были полны народа; люди входили и выходили из стеклянных дверей. Тогда Давенант спросил у надменной старухи:

— Разве уже восемь часов?

— Без пяти восемь, — сказала она, выведенная из презрительного колебания — ответить или нет — лишь тем, что Давенант не сходил с места, глядя на нее в упор.

Старая дама тронула свою сумку и, убедясь, что ни­чего не похищено, рванулась плечом вперед, а Давенанг бросился к входу в театр. Он увидел кассу, но касса была закрыта. Темное окно возвещало большими буквами аншлага, что билеты распроданы.

Давенант стал на средине вестибюля, мешая публике проходить, оглядываясь и ища глазами тех, ради кого принял эти мучения. Огромная дверь в зал театра была полураскрыта, там блестели золото, свет; ярко озарен­ные лица из прекрасного и недоступного мира смеялись на фоне занавеса, изображавшего голубую лагуну с па­русами и птицами. Тихо играла музыка. Большое зеркало отразило понурую фигуру с бледным лицом и черным от пыли ртом. Это был Давенант, но он не узнал себя.