— Вы правы. Действуйте, — сказал Ван-Конет, вы­таскивая книжку чеков. Написав сумму, он подписал чек и передал его Сногдену.

— Теперь,— сказал Сногден, спрятав чек,— я буду говорить откровенно.

— Самое лучшее.

— Прекрасно. Мы — люди без предрассудков. Я устрою ваше дело, но только в том случае, если вы вы­дадите мне теперь же вексель на два месяца, на сумму в десять тысяч фунтов.

Ван-Конет не был так глуп, чтобы счесть эти напряженные, жестко сказанные слова шуткой. Внешне оставшись спокоен, Ван-Конет молчал и вдруг, страшно по­бледнев, хватил кулаком о стол с такой силой, что чашки слетели с блюдцев.

— Что за неочастный день!— крикнул Ван-Конет.— Неужели всё пошло к черту? И вы— вы, Сногден, грабите меня?! Как понять? Я знаю, что вы не брезгуете подарками, я знаю о вас больше, чем кто-нибудь. Но я не знал, что вы так злобно воспользуетесь моим несчастием.

Сногден взял трость и бросил чек на стол.

— Вот чек,—сказал он, испытывая громадное удовольствие игры, со всей видимостью риска, но при успокоительном сознании безопасности. — Я корыстен, вернее, я— человек дела. Ваш чек не вдохновляет меня. Прощайте. Я не считаю эту ссору окончательной, и зав­тра, если будет еще не поздно, вы сможете возобновить наши переговоры, когда десять тысяч покажутся вам не так значительны, чтобы из-за них стоило лишиться остального.

— Сногден, вы меня оглушили,— сказал Ван-Конет, видя, что его друг направляется к двери, и проклиная свою вспыльчивость. — Не уходите, а выслушайте. Я со­гласен.

— Боже мой! — заговорил Сногден, так же реши­тельно возвращаясь к своему стулу, как покинул его, и опускаясь с видом изнеможения. — Боже мой! За те пять лет, что я вас знаю, Георг, — начиная вашим про­игрышем Кольберу, когда понадобилось перетряхнуть мошну всех ростовщиков, и я, как собака, носился из Гертона в Сан-Фуэго, из Сан-Фуэго— в Покет, и опять в Гертон,— с тех дней до сегодняшнего утра я был уверен, что в вас есть признательность заговорщика, обя­занного своему собрату по обстоятельствам той жизни, которую вы вели главным образом благодаря мне. Я уже не говорю о случае с несовершеннолетней Матильдой из дамского оркестра, когда вам угрожал суд. Я не говорю о моих хлопотах перед вашим отцом, о деньгах для мни­мого отступного Смиту, якобы грозившему протестовать поддельный вексель, которого не было. Не говорю я и о спекуляциях, принесших, опять-таки благодаря мне, ва­шей милости двенадцать тысяч за контрабанду. Не го­ворю я также о множестве случаев моей помощи вам, попадавшему в грязные истории с женщинами и газетчи­ками. Я не говорю о Лауре, которую буквально выцара­пал для вас из алькова Вагрена. Но я говорю о чести… Нет, дайте мне сказать всё. Да, Ван-Конет,у людей на­шего закала есть честь, и честь эта носит имя: «взаимность». Лишь чувство чести заставляет меня напоминать вам о ней. Теперь, когда я мог бы воспитать своего маль­чика порядочным человеком, не знающим тех чадных огней греха, в каких сжег свою жизнь его приемный отец, вы ударом кулака по столу заявляете, что я грабитель и негодяй. Я был бы смешон и жалок, если бы я был бескорыстен, так как это означало бы мою беспомощ­ность спасти вас. Для такого дела нужен человек, подоб­ный мне, не стесняющийся в средствах. Кроме того, я ваш друг, и согласитесь, что корыстный друг лучше бес­корыстного врага. Однако вам пора отрезвиться и ехать. Пишите вексель.

Говоря о мальчике, Сногден не сочинял. Восемь лет назад, выиграв крупную сумму, он из прихоти купил у ка­кой-то уличной нищенки грудного младенца и нанял ему кормилицу. Впоследствии он привязался к мальчику и очень заботился о нем.

— Так вот цена мухи! Вексель я дам,—сказал Ван-Конет, которому, в сущности, не оставалось ничего иного, как подчиниться уверенности и опыту Сногдена. — Есть ли у вас бланк?

— У меня есть про запас решительно всё.

Сногден передал Ван-Конету бланк и, когда слуга принес чернила, стал искоса наблюдать, что пишет Ван-Конет.

По окончании этого дела Сногден сложил вексель и откровенно вздохнул.

— Так будет лучше, Георг,—сказал он рассудительно, тоном взрослого, успокаивающего ребенка, — уж вы поверьте мне. Крупная сумма воспламеняет способ­ности и усиливает изобретательность.

— Но, черт побери, поовятите же меня в ваши затеи!.

— К чему! Я, должен вам сказать, не люблю критики. Она расхолаживает. Что же касается моих действий, они так не оригинальны, что вы впадете в сомнения, тогда как я отлично знаю себя и абсолютно убежден в успехе.

— О, как я буду рад, Сногден! Могу ли я спокойно ехать к Консуэло?

— Да. Можете и должны.

— Но, Сногден, допустим невероятное для вашего самолюбия— что вы спасуете.

— Я отдам вексель вам, и вы при мне разорвете его,— твердо заявил Сногден. — Отправляйтесь и ждиге у Хуарец. Я извещу вас.

Ван-Конет несколько успокоился. Они расплатились, вышли и направились в противоположные стороны. Сног­ден так и не сказал, что хочет предпринять, а Ван-Конет поехал брать ванну и собираться к своей невесте.

Молоденькая невеста Ван-Конета, Консуэло Хуарец, была единственное дитя Педро Хуареца, разбогатевшего продажей земельных участков. Владелец табачных план­таций и сигарных фабрик, депутат административного совета, человек, вышедший из низов, Хуарец стал очень богат лишь к старости. Его жена была дочерью ското­промышленника. Десятилетнюю Консуэло родители от­правили в Испанию, к родственникам матери. Там она окончила пансион и вернулась семнадцатилетней девуш­кой. Таким образом, легкомысленные нравы гертонцев не влияли на Консуэло. Она приехала незадолго до годо­вою праздника моряков, который устраивался в Гертоне 9 июня в память корабля «Минерва», явившегося на Гертонский рейд 9 июня 1803 года. Танцуя, Консуэло позна­комилась с Ван-Конетом и вскоре стала его любить, несмотря на репутацию этого человека, которой, как ни странно, она верила, спокойно доказывая себе и не же­лавшему этого брака расстроенному отцу, что ее муж станет другим, так как любит ее. На взгляд Консуэло, ничего не знавшей о жизни, сильная любовь могла пре­образить даже отъявленного бандита. Немного она оши­балась в этом и разве лишь потому, что такая любовь действует только на сильных и отважных людей.

Как следствие прямого и доверчивого характера Кон­суэло, важно рассказать, что она первая призналась Ван-Конету в своей любви к нему и так трогательно, как это способно выразить только неопытное существо. Всякий избранник Консуэло, на месте Ван-Конета, чувствуя себя наполовину прощенным, крепко задумался бы, прежде чем взять важное обязательство охранять жизнь и судьбу девушки, дарящей сердце так легко, как протягивают цветок. Ван-Конет претворился влюбленным ради бога­того приданого, несколько недоумевая при всех успехах своих среди женщин, как это жертва сама выбежала под его выстрел, когда он только еще изучал след. Его отец жаждал приданого больше, чем сын. Август Ван-Конет так погряз в долгах и растратах, что его служебное, а также материальное банкротство было лишь вопросом времени.

Два месяца сын губернатора прощался с холостой жизнью, более или менее успешно скрывая свои похож­дения. Приближался день брака, а сегодня Ван-Конет должен был приехать к невесте для разговора, который девушка считала весьма важным. Она хотела искренно, сердечно оказать ему о своей любви, чтобы затем взять с него обещание быть ей верным и настоящим другом. Это было естественное волнение девушки, смутно чувствующей всю важность своего шага и стремящейся к не­медленному порыву всех лучших чувств как в себе, так и в избраннике, чтобы забежать сердцем в тайну близо­сти многих лет, которые еще впереди.

Семья Хуарец обыкновенно не уезжала из пригород­ного имения, но за неделю до бракосочетания Консуэло с матерью переехали в городской дом, стоявший на воз­вышении за узкой Карантинной улицей, неподалеку от сквера и церкви св. Маврикия. Одноэтажный дом Хуа-реца представлял группу из трех белых кубов различной высоты, с плоскими крышами и каменной площадкой лицевого фасада, на которую поднимались по ступеням. Площадка эта была обнесена чугунной решеткой. От­сюда виднелась часть крыш Карантинной и других улиц, прилегающих к ней, до отдаленных семиэтажных громад новейшей постройки. Восточная часть дома имела две террасы, расположенные рядом, одна выше другой. Вну­тренний двор, с балконами, фонтаном и пальмами среди клумб, был любимым местопребыванием Консуэло. Там она читала и размышляла, и туда горничная-мулатка провела Ван-Конета, приехавшего с опозданием на чет­верть часа, так как, расставшись со Сногденом, он за­нялся приведением в равновесие своих нервов, ради чего долго сидел в ванне и выпил мятный коктейль.