Баркет удачно определил Гравелоту впечатление, производимое Консуэло, а потому следует лишь взгля­нуть на нее так близко, как часто имел эту возможность Ван-Конет. При всем богатстве своем девушка любила простоту, чем сильно раздражала жениха, желавшего, чтобы финансовое могущество семьи, лестное для него, отражалось каждой складкой платьев его невесты. Для этого свидания Консуэло выбрала белую блузку с от­ложным воротником и яркую, как пион, юбку; на ее ма­леньких ногах были черные туфли и белые чулки. Тонкая золотая цепочка, украшенная крупной жемчужиной, об­нимала смуглую шею девушки двойным рядом, в черных волосах стоял черепаховый гребень. Ни колец, ни серег Консуэло не носила. Кисти ее рук, по сравнению с ма­ленькими ногами, казались рукой мальчика, но как в по­жатии, так и на взгляд производили впечатление доброты и женственности. В общем это была хорошенькая девуш­ка с приветливым лицом, ясными черными глазами, ино­гда очень серьезными, и с очаровательными ресница­ми,— легкая фигурой, небольшого роста, хотя подвиж­ность, стройность и девически-тонкие от плеча руки делали Консуэло выше, чем в действительности она была, достигая волосами лишь подбородка Ван-Конета. Ее го­лос, звуча одновременно с дыханием, имел легкий груд­ной тембр и был так приятен, что даже незначительные слова звучали в произношении Консуэло скрытым чув­ством, направленным, может быть, к другим, более важ­ным предметам сознания, но свойственным ее тону, как дыхание ее речи.

С такой девушкой был помолвлен Ван-Конет. Встре­ченный матерью Консуэло, худощавой женщиной, отча­сти напоминающей дочь, в темном шелковом платье, отделанном стеклярусом, Ван-Конет уделил несколько минут будущей теще, притворяясь, что ничто не интере­сует его, кроме невесты. Хотя у Винсенты Хуарец были живые, проницательные глаза, некогда снившиеся мно­гим мужчинам, но, поддакивая мужу и вздыхая вместе с ним, тайно она была на стороне Ван-Конета. Олицетво­рение элегантного порока, склонившегося перед сильным и свежим чувством, умиляло ее романтическую натуру. Кроме того, дочери скотовода грехи знатных лиц каза­лись не следствием дурных склонностей, а лишь подобием причудливого, рискованного спорта, который не трудно подменить идиллией.

Поговорив с ней, Ван-Конет ушел к невесте. Заметив его, Консуэло расцвела, зарделась. Ее взгляды выража­ли нежность и нетерпение говорить о чем-то безотлага­тельном.

Со скукой, угнетенный страхом дуэли, Ван-Конет, лицемеря осторожно и кротко, начал играть роль любя­щего— одну из труднейших ролей, если сердце играю­щего не тронуто хотя бы симпатией. Если оно смеется, а любовь девушки безоглядна, успех игры обеспечен — нет стеснения ни в словах, ни в позах: будь спокоен, по­дозрительно ровен, даже мрачен и вял, — сердце женское найдет объяснение всему, все оправдает и примет вину на себя.

Ван-Конет поцеловал руку Консуэло, но она обняла его, поцеловала в висок, отстранилась, взяла за руку и подвела к стулу.

— Идите сюда, сядьте… Садитесь, — повторила де­вушка, видя, что Ван-Конет задумался на мгновение. — Оставьте все ваши дела. Вы теперь со мной, а я с вами.

Они сели и повернулись друг к другу. Консуэло взяла веер. Обмахнувшись, девушка вздохнула. Глаза ее, сме­ясь и тревожась, были устремлены на молчаливого жениха.

— Я в страшной тоске,—сказала Консуэло.— Вы знаете, что произошло? Сегодня весь Гертон говорит о самоубийстве двух человек. Он ужасно любил ее, а она его. Как горестно, не правда ли? Им не давали жениться, а они не снесли этого. Только посмертная записка рас­сказывает причину несчастья. Там так и написано: «Луч­ше смерть, чем разлука». Так написала она. А он приписал: «Мы не расстанемся. Если не можем вместе жить, то пусть вместе умрем». Теперь все говорят, что 9то — дурное предзнаменование и что те, кто обвенчается в нынешнем году, несчастливо кончат, да и жизнь их бу­дет противной. Как вы думаете, не отложить ли нам брак до будущей весны? Мне что-то страшно, я так боюсь все­го такого… и из головы не выходит. Вы уже слышали?

— Я слышал эту историю,— сказал Ван-Конет, беря из рук Консуэло веер и рассматривая живопись на сло­новой кости. — Замечательная ©ещь! Но я так люблю вас, милая Консуэло, что суеверия не тревожат меня.

— О, вы меня любите!—тихо вскричала девушка, схватывая веер, причем Ван-Конет удержал его, так что их руки сблизились. — Но это правда?

Консуэло рассмеялась, затем стала серьезна, и опять неудержимый счастливый смех, подобно утренней игре листьев среди лучей, осветил ее всю.

— Это правда? А если это неправда? Но я пошу­тила! — крикнула она, заметив, что левая бровь Ван-Ко­нета медленно и патетически поднялась. — Ведь это так чудесно, что вот мы, двое, я и вы, так сильно, сильно, навсегда любим. Лучше не может быть ничего, по-моему. А как думаете вы?

— Я так же думаю. Мне кажется, что вы высказы­ваете мои мысли.

— В самом деле? Я очень рада, — медленно произ­несла Консуэло, отвертываясь и опуская голову, с жела­нием вызвать торжественное настроение, но улыбка бро­дила на ее полураскрытых губах.— Нет! Мне весело,— сказала она, выпрямляясь и вздохнув всей грудью.— Я могу сидеть так долго и смотреть на вас. Всего не ска­жешь! Целое море слов, как (волн в море. Так как же нам быть? Пожалуйста, успокойте меня.

Ван-Конет хотел оживиться, непринужденно болтать, но не мог. Ожидание известий от Сногдена черной рукой лежало на его стесненной душе. Консуэло заметила со­стояние Ван-Конета, и он заговорил в тот момент, когда она уже решила спросить, что с ним случилось.

— Какой смысл беспокоиться? — сказал Ван-Ко­нет. — Все дело в том, что глупость, высказанная каким-нибудь одним человеком, приобретает вид чего-то серь­езного, если ее повторит сотня других глупцов. Погиб­ших, разумеется, жаль, но такие истории происходят каждый день, если не в Гертоне, то в Мадриде, если не в Мадриде, то в Вене, Вот и все, я думаю.

— Вы так уверенно говорите… Ах, если бы так! Но если человек обратит это на себя… если он не расстается с печальными мыслями…

Консуэло запуталась и прервала себя:

— Сейчас я придумаю, как выразить. Вас как будто грызет забота. Разве я ошибаюсь?

— Я полон вами, — сказал, проникновенно улыбаясь, Ван-Конет.

— Ах, да… Я поняла, как сказать свою мысль. Если человек полон счастья и боится за него, не может ли чужая трагедия оставить в душе след и след этот по­влияет на будущее?

— Клянусь, я с удовольствием воскресил бы гертон-ских Ромео и Джульетту, чтобы вас не одолевали пред­чувствия.

— Да. А воскресить нельзя! Странно, что моя мать вам ничего не сказала.

— Ваша матушка не хотела, должно быть, меня тре­вожить.

— Моя матушка… Ваша матушка… Ах-ах-ах! — укоризненно воскликнула Консуэло, передразнивая сдер­жанный тон жениха. —Ну, хорошо. Вы помните, что у нас должен быть серьезный разговор?

— Да.

— Георг,— серьезно начала Консуэло,— я хочу говорить о будущем. Послезавтра состоится наша свадьба. Нам предстоит долгая совместная жизнь. Прежде всего мы должны быть друзьями и всегда доверять друг другу, а также чтобы не было между нами глупой ревности.

Она умолкла. Одно дело— произносить наедине с со­бой пылкие и обширные речи, другое— говорить о своттх желаниях внимательному, замкнутому Ван-Конету. По­няв, что красноречие ее иссякло, девушка покраснела и закрыла руками лицо.

— Ну, вот я запуталась, — сказала она, но, подумав и открыв лицо, ласково продолжала: — Мы никогда не будем расставаться, все вместе, всегда: гулять, читать вслух, путешествовать и горевать и смеяться… О чем горевать? Это неизвестно, однако может случиться, хотя я не хочу горевать!

— Прекрасно! — сказал Ван-Конет. — Слушая вас, не хочешь больше слушать никого и ничто.

— Не очень красивый образ жизни, который вы вели,— говорила девушка, — заставил меня долго раз­мышлять над тем: почему так было? Я знаю: вы были одиноки. Теперь вы не одиноки.

— Клевета! Черная клевета! — вскричал Ван-Ко­нет. — Карты и бутылка вина… О, какой грех! Но мне завидуют, у меня много врагов.